Надин Брандес 
Романовы

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=64313661
«Романовы»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-271-48604-3
Аннотация

МЕНЯ ЗОВУТ АНАСТАСИЯ РОМАНОВА. В КНИГАХ НАПИСАНО, ЧТО МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ. НО ОНИ НЕ РАССКАЗЫВАЮТ И ПОЛОВИНЫ.
Меня отправили в ссылку в Сибирь, и я должна пронести с собой древнее заклинание – возможно, это единственный способ спасти семью.
У меня есть выбор: использовать магию, не зная, к чему это приведет, или заручиться поддержкой Заша – красивого молодого солдата, который, как и многие здесь, считает нас врагами. Даже мысль о магии пугает меня не так сильно, как влечение к нему.
Мы по разные стороны баррикад: изгнанная княжна, судьба которой предрешена, и охрана, приставленная, чтобы не допустить мятеж. Быть вместе – значит подвергнуть опасности нас обоих. Но что, если чувства сильнее страха?

Надин Брандес
Романовы

Nadine Brandes
ROMANOV

Печатается с разрешения издательства Thomas Nelson, a division of Harper Collins Christian Publishing, Inc. и литературного агентства Nova Littera SIA.

© 2019 by Nadine Brandes
© И. Пивоварова, перевод на русский язык, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021

⁂

Всем тем, кто испытал боль, но отважился надеяться, осмелился прощать, рискнул жить. 
Вы – доказательство того, что свет всегда одержит победу. 

Ремарка

Моя кровь – это мое преступление.  
Взгляните, она все еще красная. Прикоснитесь, она все еще влажная. Но если вы вслушаетесь, то услышите: она произносит единственное имя в пульсирующем гимне.
Романова.
Романова.
Романова.
Только из-за этого имени, связанного с моей кровью узами, подобными тем, которыми большевики связаны с русской революцией, мне предрешена смерть.
Потому что даже кровь царей не способна остановить пули.

1

25 апреля 1918 года 
Тобольск, Россия 

Я смотрела, как сгорают мои дневники.
Страницы сворачивались сами по себе, корчились как паучьи лапки, принимая смерть. Мое прошлое, мои истории оборачивались пеплом и завитками дыма. Но я не стану их оплакивать. Большевики могут отнять у меня нечто гораздо более ценное. Я не отдам им своих слез.
Я подтолкнула еще один дневник в белую изразцовую печь, занимавшую угол спальни, которую здесь, в Тобольске, предоставили мне и трем моим старшим сестрам. Здесь – это значит в ссылке. Из дневника выскользнула заложенная между страниц фотография, словно в последней попытке избежать своей участи. Я подняла черно-белый портрет.
Усталые, прикрытые тяжелыми веками глаза, длинная темная борода, волосы, тщательно разделенные на прямой пробор. Григорий Распутин. Наш друг. Наш мастер заклинаний. Он лечил Алексея, наставлял маму и собирался учить колдовскому искусству меня… пока они не убили его. Большевики расстреляли его с той же легкостью, с какой опрокидывали в себя рюмку водки в конце дня. Или в его начале, в зависимости от того, сколько крови обагряло их руки.
Теперь они шли за нами.
Я бросила фотографию Распутина в огонь. Это фото, больше чем что-либо другое, могло доставить мне неприятности, если приближающиеся большевики устроят обыск. Свидетельство нашей связи с мастером заклинаний сослужит нам плохую службу. Чтобы осудить папу, подойдет любая причина, и не важно, что он уже отрекся от престола.
Я схватила с прикроватного столика книгу по колдовскому искусству и затолкала ее на нижнюю полку маленького книжного шкафа вместе с другими томами. Она была на немецком языке, которого, вероятно, наши русские конвоиры не знают, и вложена в обложку от народных сказок. И все же они найдут ее, если хорошенько постараются.
«Цок, цок, цок» – донесся из коридора стук каблуков папиных сапог. Звуки миновали мою дверь, замерли, затем вновь приблизились. Дверь открылась, и показалось папино обрамленное усами и бородой лицо. Он спокойно обратился ко мне:
– Настя, они уже здесь.
Я захлопнула печную заслонку и поднялась. Папа держался прямо и царственно, несмотря на невысокий рост. Бок о бок мы прошли по холодному до озноба коридору. В тишине. Бывший царь и бывшая княжна. Мы миновали комнату Алексея, и я заглянула туда. Мой тринадцатилетний брат, худой и изможденный, лежал в постели: кожа пожелтела, глаза походили на темные озера, лицо напоминало череп. Он даже не взглянул на нас.
Мои кулаки сжались сами собой. Я исцелю его. Неважно, убьют ли большевики всех магов, если смогут отыскать, или отошлют нас обратно в Санкт-Петербург. Я все равно овладею колдовским искусством и найду способ излечить Алексея.
Из прихожей донесся шум, и я сосредоточилась. Напряжение, вызванное прибытием большевиков, усугублялось тревогой, потому что мы не знали, что  нас ждет.
В прихожей уже были наши конвоиры – те, с которыми за минувший год мы успели подружиться. Мы остановились, и ноги погрузились в ворс видавшего виды ковра.
В дверном проеме стоял незнакомец, заполняя его огромной тенью. Он был высок, бледнокож, с черными глазами, угловатым лицом и копной вьющихся темных волос. Я сталкивалась с подобным типажом раньше, на тех немногих роскошных балах и приемах, которые мама разрешала нам посещать. Такие люди вечно раздуты от собственной важности. Обычно так себя держат обожающие интриги великие князья или политики, больше интересующиеся восхождением по карьерной лестнице и приумножением власти, чем танцами или беседами.
Почему-то я им никогда не нравилась.
Покоробившиеся окна, выходящие во внутренний двор, искажали, но не скрывали шеренги солдат, стоявших по стойке «смирно» в ожидании. Наши цыплята клевали их обувь, вырывая кусочки серого войлока. Большевики даже не моргали. Должно быть, их прибыло больше сотни! Зачем так много?
Папа широко шагнул к темноглазому человеку и протянул руку для приветствия.
– Добро пожаловать в Тобольск, командир.
Тот не ответил на рукопожатие, вместо этого громко объявил:
– Меня зовут Яков Юровский. По приказу Центрального комитета имени Ленина семья Романовых подлежит переселению.
Переселению? Возможно ли, что они собираются отправить нас домой? Мы были спрятаны в этом тесном домишке целый год, не имея возможности побывать в городе или подышать свежим воздухом дольше, чем жалкий час-другой в день. Мне не терпелось снова вволю побродить по лесу, насобирать опят, размяться… попрактиковаться в магии.
Затаив в душе крохотный огонек надежды, я ждала дальнейших объяснений.
Не дождавшись ответного приветствия, папа опустил руку и невозмутимо поинтересовался:
– Куда?
– Это еще предстоит решить. – Ровный голос Юровского погасил во мне едва затеплившуюся искорку надежды.
– Когда? – задал вопрос папа.
– Незамедлительно.
Мама сидела в глубине комнаты, завернувшись в толстые шерстяные одеяла. Вопреки недомоганию суровое выражение не сходило с ее лица. Она выпрямилась в кресле.
– Но наш сын слишком болен, чтобы путешествовать.
– Мне приказано немедленно переселить бывшего царя. – Юровский щелкнул каблуками, грязь с его сапог брызнула на ковер у входа. – Остальные члены семьи меня не интересуют.
Я ахнула, звук эхом пронесся через все помещение, заставив Юровского взглянуть прямо на меня. Он собирается забрать папу без  нас? Единственное утешение во время изгнания заключалось в нашей сплоченности. Наша сила – в семье. Узы крови Романовых удерживают нас от отчаяния.
Пожалуйста. Пожалуйста, нет. 
Папа вскинул подбородок, и конвоиры, вошедшие в комнату, казалось, вытянулись по струнке из уважения к нему. Он будто снова стал царем.
– Я не расстанусь со своей семьей.
– Тогда вас увезут силой. – Юровскому не нужно было указывать на отряд снаружи. Мы оказались в меньшинстве. – Вы можете взять с собой сопровождающих, но мы уезжаем к утру. Остальные члены вашей семьи могут последовать за вами, как только мальчик… почувствует себя лучше. – Он словно хотел сказать «умрет». Непроизнесенное слово тяжело повисло в комнате.
Увозят. Завтра. Силой.
Приказ Юровского обсуждению не подлежал. Мое самообладание выскользнуло сквозь пальцы. Чувства рвались наружу пронзительным воплем. Не может быть, что нас разлучают! Зачем? Для чего понадобилось увозить папу с такой срочностью? Да еще и не сообщив нам, куда именно ?
Юровский развернулся на каблуках и обратился к трем большевистским солдатам:
– Проследите за сборами.
Обыска не было. Я зря сожгла дневники. Вместо этого они разрывали на части нас. С учетом болезни Алексея и пошатнувшегося здоровья мамы… возможно, мы последний раз вместе.
Вероятно, папа ощутил растущее во мне возмущение, потому что подхватил меня за локоть и повлек прочь.
– Пойдем, Настя.
– Они не могут разлучить нас! – прошипела я, едва мы оставили конвоиров позади. – Ты им не позволишь!
– Мы не в том положении, чтобы спорить.
– Но куда? Куда они отсылают тебя?
– Наверное, в Москву, на суд.
Мой гнев пылал ярче, чем страницы сожженных дневников.
– Будь прокляты эти большевики! Мне следовало бы продырявить подошвы всех их сапог!
– Вот почему ты  должна остаться, Настя, – улыбнулся в усы папа. – Чтобы подбадривать всех своими проделками.
Я остановилась как вкопанная.
– Я должна остаться?! – Он уже все решил?
– Мне нужно, чтобы ты кое-что здесь сделала…
– Николай… – Мама догоняла нас быстро, но не теряя самообладания. Ее тревогу выдавали лишь хрупкие пальцы, сжимавшие потрепанный носовой платок. Папа подошел к ней.
Я тяжело зашагала прочь от них, от боли, предоставляя отцу возможность действовать как должно и принимать решения, требовавшие полной концентрации. Жаль, что ни одно из них не предусматривало склеивания моего разбитого сердца.
Но не только у меня оно обливалось кровью. Нам всем предстояло нести эту боль.
Я пришла в себя уже в комнате Алексея, сидя у его постели, в то время как он кашлял – слабое, тяжело дышащее создание.
Но это значительно лучше, чем мучительный отрывистый и сухой кашель, который на прошлой неделе стал причиной кровотечения и дал осложнение на почки.
Алексей и раньше шел рука об руку со смертью. Гемофилия никогда не обещала ему долгой жизни. Но когда Распутин еще был жив, он мог исцелить раны Алексея одним-единственным словом, даже из другого города, по телефонной линии.
Теперь же ничто не могло спасти брата, за исключением его собственного желания жить.
Это изменится, если я смогу больше узнать о колдовстве. Мне не терпелось взять немецкую книгу заклинаний и прочесть ее прямо под носом большевиков.
Кашель Алексея утих, и он взглянул на меня, слегка прищурив запавшие глаза.
– У тебя мрачный вид.
Я улыбнулась, успокоенная родным человеком, который понимал: шутка может прогнать даже самые тяжелые мысли.
– Это потому, что ты разленился и валяешься в постели, а мне приходится выполнять все твои обязанности по дому.
– Счастливая. Лениться невообразимо скучно. – Брат подмигнул, но это выглядело натянуто, он казался уставшим. – Ты, наверное, уже успела уморить моих бедных цыплят.
– Они плотно позавтракали обувным войлоком.
– Бедные создания. Быть под твоей опекой – страшное дело. – Он указал подбородком на дверь. – Что там происходит? Я знаю, большевики пришли, но мне никто ничего не сказал.
Всегда, когда Алексей болел, семья старалась не вести с ним бесед на тяжелые темы. Я понимала их стремление – безысходность способна повлиять на его волю к жизни и даже повергнуть в уныние, что замедлит излечение.
Но между мною и братом царило полное взаимопонимание, и мы никогда не скрывали истинного положения дел друг от друга. Мы понимали, что неведение приводит в отчаяние со значительно большим успехом, нежели тяжесть мрачных размышлений.
– Они увозят папу.
Алексей, которому вместе с солдатами доводилось бывать на передовой, когда папа еще был царем, воспринял это известие с глубоким вздохом. От этого он закашлялся, и я протянула ему стакан воды с прикроватного столика.
– Что… а что со мной? – в конце концов ему удалось это выговорить. – Я тоже должен ехать. Я царевич.
– Ты недостаточно хорошо себя чувствуешь. – Я с трудом сдержала дрожь.
Лицо Алексея окаменело и приобрело решительное выражение. Он весь напрягся.
– Пока нет. Но буду.
Вот поэтому из него получился бы прекрасный царь.
– Вероятнее всего, они отправят его в Москву, на суд. Папа уедет завтра, а мы последуем за ним, как только тебе станет лучше. – Я сурово взглянула на него. – Командир большевиков думает, что ты умрешь. Ты должен выжить, чтобы плюнуть ему в лицо.
Из коридора донесся папин голос. Я стремительно вскочила на ноги и поспешила наружу, но прежде уловила шепот Алексея:
– Возвращайся и все мне расскажи.
Папа и Мария, которая была всего двумя годами старше меня и с которой мы обычно проказничали, тихонько беседовали в холле. Лицо ее выглядело бледным в обрамлении длинных каштановых волос, но она отважно кивнула и направилась в нашу комнату.
Я поспешила оказаться рядом с папой.
– И что ты решил?
– Твоя мама присоединится ко мне, – наконец сказал он. – Мария поедет в качестве ее сопровождающей.
Не я.
Должно быть, он смог разглядеть смирение на моем лице, потому что коснулся ладонью моей щеки, и я не смогла сдержать слезы.
– В мое отсутствие домашним хозяйством будет заниматься Татьяна. У тебя другая задача.
Итак, решение было принято. Вот так просто. Словно хирург раскроил мое сердце на две части. Оно билось в рваном ритме. Все случилось слишком быстро. Меня хотели оставить. Здесь, среди незнакомцев и врагов.
Я вцепилась в его рукав.
– А другого выхода нет?
Моя мольба с таким же успехом могла быть обращена к охранникам в коридоре. Но у меня не было причин скрывать свою любовь к семье.
В ответе папы прозвучало такое же отчаяние.
– Я его не вижу, Швыбзик. – Он повел меня по коридору подальше от охранников. – Когда Алексей поправится достаточно, чтобы перенести путешествие, вы с сестрами последуете за нами.
Я открыла рот, чтобы возразить – мне нравилось спорить, – но папа вдруг задал вопрос, казалось бы, не относящийся к обсуждаемой теме:
– Когда ты в последний раз читала рассказы Пушкина?
Мой рот резко захлопнулся, как у Щелкунчика. Пушкин. Пушкин . Прошло несколько мгновений, словно он хотел убедиться, что я поняла скрытый смысл тихого вопроса. Так много семейных разговоров в эти дни состояло из тайных сообщений и шифра.
Пушкин  означает «секреты».
Слезы высохли. Я не смогла сдержать лукавой усмешки.
– Как раз сегодня собиралась прочитать один из них. – Как только он уедет, проберусь в библиотеку и отыщу тот секрет, который он спрятал для меня.
Папа оглянулся. Охранников в поле зрения не было. Мы остановились.
– Настя, ты лучше всех разбираешься в заклинаниях. Я не доверял Распутину так, как мама, но знаю, что он учил тебя и, скорее всего, делал это хорошо. – Тайным шифром мы больше не пользовались.
– У него было время только на то, чтобы показать мне основы. – И даже их едва-едва.
– Но это больше, чем знают твои брат и сестры. Вот почему ты должна сохранить семейную матрешку и привезти ее с собой, когда вы присоединитесь к нам.
У меня перехватило горло. Тринадцать лет назад мне довелось наблюдать, как они с мамой открыли эту раскрашенную игрушку и выпустили запретное заклинание, которое помогло Алексею. С тех пор я куклы не видела.
– Эту куклу сделал Дочкин.
Василий Дочкин, самый уважаемый и умелый маг в России.
– Да. Не дай большевикам завладеть ею.
В моей голове лихорадочно метались вопросы и ответы. После Распутина люди стали с особым подозрением относиться к магам, убежденные, что те способны контролировать чужие мысли. С тех пор как началась революция, вынудившая папу отречься от престола, колдунов выслеживали одного за другим.
– Большевики могут использовать куклу, чтобы найти Дочкина и убить его, – предположила я. – Я должна его защитить.
Революционеры были глупы. Они многого не знали о магах. Заклинания старых русских мастеров сейчас надо было хранить в тайне. Мне нравились тайные вещи.
– Не потому я доверяю ее тебе. – Папа вновь оглянулся. – Эта кукла, Настя, бесценна. Возможно, она единственное спасение нашей семьи.
Знакомый трепет пронзил мою грудь. Папа полагался на меня, а не на моих старших сестер, Ольгу или Татьяну, потому что знал – я смогу это сделать. Я умела хитрить – они же были слишком честными.
– Я не подведу тебя, папа.
Он поцеловал меня в лоб.
– Как всегда. А теперь иди и помоги Марии собраться.
Я развернулась на каблуках и стремительно зашагала по коридору губернаторского дома в Тобольске, как великая княжна Анастасия Николаевна по Александровскому дворцу.
Казалось, что отречение папы случилось давным-давно.
Можно вообразить, что ссылка осталась далеко позади.
И теперь, когда отец дал мне задание, я могла – всего на миг – забыть о своем страхе никогда не увидеть его, маму или Марию вновь.
Я вошла в спальню, которую делила с сестрами. Мария стояла, не отводя пристального взгляда от коричневого чемодана. Для крепкой коренастой девушки восемнадцати лет она выглядела слишком уязвимой и неуверенной.
Я вздохнула и прошла через комнату.
– Мне придется  помочь тебе. – Я вытянула книги из шкафа и запихнула в чемодан сестры, удостоверившись, что у нее есть самые необходимые – Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов. Я боролась с завистью от того, что едет она. Но кто тогда останется с Алексеем?
Мария стряхнула с себя оцепенение, чего я и ожидала, провернув трюк с книгами. Она выбросила их из чемодана и уложила взамен расшитое бисером платье.
– Я не могу позволить маме быть одной на суде над папой.
Я попыталась незаметно подложить ей два забракованных томика. Как она собирается бороться со скукой в поезде без книг?
– Мария, тебе не понадобится вечерний туалет в суде.
Возможно, и никогда больше. С чего бы ей брать платье в Тобольск, если не из-за врожденного стремления всегда быть очаровательной?
Если повезет, то суд позволит нам – последним из рода Романовых – исчезнуть в сельской глубинке и жить без страха, как обычным людям.
– Это Москва , – подчеркнула интонацией Мария. – Я предпочту удачное платье старым пыльным книгам. – Она выбросила томики, и я успела поймать все, кроме Достоевского, который грохнулся на пол вверх корешком. Мое сердце ёкнуло от звука, с которым смялись страницы.
Я бережно подняла томик.
– Ты знаешь, что Достоевский какое-то время жил в Тобольске, в ссылке? – Я протянула ей книгу. – Было бы дурным предзнаменованием оставить его здесь.
– Тогда сама  возьми ее, когда присоединишься к нам.
Я скривилась, не заботясь о том, как по-детски это выглядит. Мне следовало соответствовать образу шестнадцатилетней княжны. Ладно, бывшей княжны.
– Когда еще это случится.
– Мы встретимся, Швыбзик.
Она использовала мое домашнее прозвище – по-русски «чертенок», однако это никоим образом не ослабило усиливающегося страха.
– Ты должна писать мне.
– Если они позволят. – Руки Марии замерли. Она склонилась над чемоданом, пытаясь скрыть терзающую ее боль.
– Стоит тебе только улыбнуться, и они позволят делать все, что пожелаешь. – Я уложила на дно чемодана пергамент. Кто-то должен быть сильным. Вот так мы, сестры, и действовали. Когда одна ослабевала, другая заставляла себя собраться. – Вы с папой подружитесь с большевиками там, как с солдатами здесь, в Тобольске. Отец, может, и отрекся от престола, но мы все еще царская семья. Мы – Романовы. Узы наших сердец…
– …охватывают километры, память и время, – завершила Мария.
Головы народа нашей любимой России были забиты пропагандой, которая рисовала папу как слабого, беспечного царя, с полнейшей безучастностью перенесшего огромные потери русских солдат в войне. Это доказывало, что люди, сочинившие ее, вообще не знали отца. Наша единственная надежда заключалась в том, чтобы открыть большевикам совершенно иную картину. С момента прибытия в Тобольск мы успели привязаться к охранникам. Я верю, что они тоже к нам привязались или, по крайней мере, увидели нас такими, какими мы являемся на самом деле. Не в искаженном революцией виде.
Но все изменилось. Нас разделили. Волей народа был свергнут отец, а теперь большевики низлагают временное правительство. Владимир Ленин отвечает за Россию, и никто не знает, что он собирается делать. Мне было страшно. Наши голоса утратили власть.
Никто не мог перекричать революцию.
Мария захлопнула чемодан:
– Алексей чувствует, что наша разлука – его вина.
Я легла на кровать, пристально вглядываясь в отвалившуюся краску на потолке.
– Виноваты большевики. Если бы они просто признали, что мы не представляем угрозы для нашей любимой России, мы могли бы мирно жить где-нибудь в маленькой деревушке.
– Именно это и будет решено на суде.

⁂

В ту ночь никто не спал.
Мы встретили рассвет усталыми, с покрасневшими глазами и ослабевшей волей. Ольга – вторая мать для брата и сестер в свои двадцать два – пошла проведать Алексея. Татьяна провела утро с папой, выведывая даже самые незначительные факты, которые могли бы помочь ей в общении с большевиками. Мы с Марией в молчании позавтракали в спальне. Одно-единственное слово разрушило бы плотину, сдерживающую слезы. Нам сегодня необходимо быть сильными.
Мария одной рукой подняла чемодан с кровати. Я не предложила помощь – если я отличалась хитростью, то она – крепкими мускулами. Мы прошли к выходу, где мои закованные в доспехи чувства грозили вырваться наружу. Наша семья стояла в две шеренги, выстроившись на коврике у двери.
Те, кто уезжал: папа, мама, позади Мария.
Те, кто оставался: Ольга, Татьяна, я и Алексей, сидевший в деревянном кресле-каталке и закутанный в одеяло, так плотно, что я с трудом могла разглядеть его лицо под копной медно-красных волос.
Нам предстоит попрощаться.
Третья шеренга наблюдала за нашим прощанием. Тобольские солдаты. Папа подошел и пожал им руки. Каждый из них был мрачен – словно прибывая в таком же смятении от папиного отъезда, как мы. Он раздал несколько сигарет и посмеялся с одним из солдат, вспомнив недавнюю партию в карты.
Возле двери стояли большевики. Те самые, которые увозили папу. Я не обращала на них внимания. Это было наше  мгновение. Мой взор встретился с папиным. Его глаза сияли той душевной болью, которая и теперь разрывает на кусочки мою душу.
Первой я обняла на прощание маму. Затем повернулась к Марии. Она плакала открыто, мои же глаза оставались сухими.
– Ты должна тоже писать мне, Настя.
Я обняла ее.
– Тебе придется написать первой, рассказать, где вы остановитесь.
К папе я подошла после всех. Он прижал меня к себе и притиснул к груди, уткнувшись лицом мне в шею. Никогда еще он не обнимал меня с такой нежностью. Рыдания вырвались на свободу, разбивая вдребезги принятое решение не плакать.
– Я тебя люблю .
– Я тоже тебя люблю, Швыбзик. – Он не напомнил мне о кукле. Я ему – тоже.
– Позаботься об Алексее, – умоляла мама, пока папа увлекал ее прочь от детей, которых она, возможно, больше не увидит. «И позаботься о нашей тайне»  – читалось в ее глазах. Даже теперь, посреди ужаса и разлуки, мы должны были держать в секрете болезнь Алексея.
Хотя брат и был слишком слаб, чтобы подняться из кресла, он пронзительно произнес:
– А может быть, мне  следует позаботиться о сестрах.
Все мы ухватились за эту слабую попытку пошутить. Это придало мне достаточно сил, чтобы смотреть, как папа, мама и Мария удаляются в апрельское утро. Алексей задрожал, и обещание с трудом сорвалось с моих губ, прежде чем прислуга повезла его кресло обратно в комнату.
Мама смотрела на меня, когда просила нас позаботиться о нем. Как и я, она была второй по младшинству. Ее собственный брат страдал от гемофилии. Но он умер.
Мой – нет.
Несмотря на то что Ольга и Татьяна ухаживали за ранеными солдатами во время войны и приобрели медицинские навыки, именно связь между мной и Алексеем приносила истинное исцеление, в котором он нуждался.
Я вошла в его комнату как раз в тот момент, когда он вытирал глаза рукавом. Доктор Боткин измерял ему пульс. Он покосился на карманные часы сквозь круглые очки, его лысеющая голова сияла под единственной электрической лампой. Алексей не стыдился своих слез. Его слабость прогоняла мою собственную. Мне вновь предстоит быть сильной.
– Итак, Настя… Возможно, я в последний раз вижу наших родителей и сестру. – Пораженная болезнью кровь всегда угрожала отобрать его у нас. Жизнь человека с гемофилией обычно не бывает долгой. Однако она может быть немного дольше, если вы царских кровей и имеете преданного семейного доктора.
Я скрестила руки.
– Ты и впрямь не увидишь их снова, если продолжишь кататься на санках по губернаторской лестнице. – Это случилось несколько месяцев назад, и Алексей все еще поправлялся. Возможно, он надеялся, что не переживет столь сурового испытания. Здесь, без престола, наследником которого он был, во времена изгнания и дней бесконечной боли я понимала, почему ему непросто найти причину жить.
Доктор Боткин похлопал Алексея по колену:
– Вы снова будете вместе, царевич. Вы воссоединитесь.
Мы с Алексеем вместе усмехнулись заверению доктора. На это никто не мог повлиять, но даже пустое обещание на миг успокоило бы сердце.
Доктор Боткин приложил аппарат Фона к суставам и мышцам Алексея, чтобы сдержать развитие атрофии.
– Я могу этим заняться, доктор, – вмешалась я, мельком взглянув на брата.
Алексей кивнул, и доктор Боткин позволил мне разложить прибор на ногах брата, пока тот нагревался.
Затем он собрал свои вещи и вышел из комнаты. В миг, когда дверь закрылась, Алексей спросил:
– У тебя есть заклинание, Настя? Я хочу поправиться как можно скорее.
Я сунула руку в карман юбки и вытащила маленькую жестянку.
– Только одно. Я использовала на него последние колдовские чернила и не знаю, как сделать еще. – Вообще удивительно, что мне повезло отыскать бутылочку чернил в этом заброшенном губернаторском доме.
Я отвинтила крышку. На дне, на тонкой металлической пластинке мерцало подобно радуге сквозь покрытое брызгами окно или мыльному пузырю под солнечным светом единственное начертанное слово. В жизни мне попадалось множество чарующих зрелищ, но колдовские чернила относились к самым любимым.
Облегчение  – единственное заклинание, которым я владела. Облегчение .
– Оно снимет боль, но не исцелит тебя.
Алексей кивнул.
– Это позволит мне немного расслабиться. Все равно поможет.
Я бросила осторожный взгляд на дверь, прежде чем провести пальцем по дну жестянки; слово изогнулось и приклеилось к моей коже. Я переместила заклинание на кожу Алексея – спиралевидный, подобный улитке, след мерцающих чернил.
Брат сжал зубы под моим легким прикосновением.
– Облегчение,  – прошептала я.
Искрящиеся чернила впитались в кожу Алексея. Он облегченно вздохнул и расслабленно утонул в подушках. Я сунула пустую жестянку обратно в карман юбки, сердце бешено колотилось. Большевики не поймали нас.
– Подействует через несколько часов. Потерпи. Скоро ты поправишься достаточно для путешествия, – улыбнулась я, пылая от собственной мятежности: еще бы, использовать заклинание прямо под носом врага. – Теперь уже скоро.
– Мы все еще позади, – вздохнул Алексей. – Я – обуза.
– Тише!  – Я щелкнула мизинцем по его плечу. – Ты не такой уж толстый, чтобы быть обузой.
Он округлил глаза, и я опустилась на колени у его постели.
– Только вообрази, – таинственно сказала я, – мама и папа оставили нас вместо себя для выполнения секретной миссии.
Алексей вскинул голову в ответ на эту игру.
– Миссия шпионажа.
– Миссия озорства.
– Миссия… магии .
Его серо-голубые глаза расширились.
– И представь себе: мы и в самом деле скоро станем их спасением! Как мы уже обсуждали, доктор Боткин выводит из строя большевиков.
– Браво, доктор Боткин, – разразилась я аплодисментами, и мы оба тихонько рассмеялись, вообразив нашего дорогого доктора, орудующего стетоскопом как оружием.
Почти так же стремительно, как рассмеялся, Алексей стал серьезным, и его лицо вытянулось.
– Но что, если я никогда не окрепну достаточно для путешествия?
Я взяла его за руку.
– Знаешь, ты нарушаешь правила.
Его пальцы сжали мои – прикосновение, сопровождаемое глубоким вздохом. Я была достаточно осторожна, чтобы не возражать слишком решительно.
– Ты и раньше был слаб, так уж сложилось. Каждый раз ты думаешь, что это последний. Но снова и снова восстанавливаешь силы.
Однако на этот раз отличие было.
Большевики ждали приговора суда над папой. Как только появится решение, наши судьбы будут определены. Тогда они смогут отправить нас, куда только пожелают. Мне больше нравились солдаты, с которыми мы играли в карты. Те, кто делился с папой папиросами и высиживал до конца на моих глупых воскресных спектаклях.
– Мы расстаемся ненадолго. – Я поднялась. – Вообще-то мне пора собираться. – И вышла из комнаты Алексея, как раз когда его храбрый маленький спаниель рыже-белого окраса прошествовал в комнату. Оглянувшись, я заметила, как лицо Алексея посветлело от радости, когда Джой плюхнула обе передние лапы на край его кровати.
Мой путь лежал в библиотеку.
По сравнению с библиотекой Александровского дворца, в доме губернатора Тобольска она смотрелась как огарок свечи перед роскошной люстрой. И все же для меня она была ярким светочем. Здесь папа читал нам каждый вечер.
Сегодня этого не произойдет.
В камине не горел огонь, который помог бы справиться с ознобом. Единственные очаги пламени сияли в спальнях. И даже их никогда не хватало, чтобы унять холод внутри нас. Как и Санкт-Петербург, Тобольск был готов разразиться сильнейшим снегопадом даже в относительно теплые месяцы. Река Иртыш еще даже не оттаяла.
В библиотеке не было солдат, но я рассеянно скользила взглядом по полкам, сохраняя невинный вид – один из моих наиболее ценных талантов. Остановившись на томике стихов, я бегло его пролистала, видя слова, но размышляя только о папином отъезде. Нет. О папиной миссии . Я не собиралась думать о том, что он просто уехал.
И не стану.
Мы снова будем вместе.
Я захлопнула поэтический сборник и стремительно шагнула к шкафу, в котором стояли труды Пушкина. Пальцы покалывало, хотя я не касалась книг, скользя по корешкам глазами. Ничего необычного, но полки были глубокими.
Я взяла один томик, вглядываясь в темное пространство позади него. Красная и золотая краски выделялись на фоне темной краски. Мерцание тайн. Надежды. Приключений.
Матрешка.
Я погрузила в тень кончики пальцев.
– Вам не стоит находиться здесь без сопровождающих.
Натянутые, словно, струны, нервы, казалось, издали громкий скрежет от внезапного звука голоса, но тело не отреагировало, вышколенное не реагировать на неожиданности. Все внутри меня жаждало отдернуть пытливую ладошку и сделать вид, что я вовсе не тянулась к полке. Вместо этого я вскинула голову и натянуто улыбнулась.
– Неужели чтение так опасно? – Я едва не подавилась последним словом, когда сфокусировалась на источнике голоса.
Незнакомец.
Солдат. Большевик.
Он не был одним из добрых охранников. Я никогда не видела этого человека. Он неподвижно стоял в своей большевистской форме, демонстрируя значок с красной звездой, плугом и молотом в центре. Он выглядел едва ли старше меня, хотя я и не могла полностью рассмотреть его черт под войлочной шапкой – «буденовкой». Изящный разрез глаз подсказывал мне, что он уроженец восточной части России. Может быть, откуда-то из здешних мест? Старые глаза на юном лице.
– Вы, должно быть, новенький. – Я старалась говорить дружелюбно. С каждым новым солдатом – или большевиком – на нас возлагалась новая миссия показать: мы не такие, как изображает революционная пропаганда. Но с отъездом половины семьи я лишилась уверенности, что смогу сегодня с этим справиться.
Он перевел взгляд на полку.
– Нашли что-нибудь интересное?
У меня появилось чувство, что он говорит не о книгах.
– Я нахожу интересной любую книгу. – Я незаметно стянула с полки томик Пушкина, кончиками пальцев подталкивая матрешку глубже в тень.
Большевик не улыбнулся, но в этом не было ничего необычного. Эмоции – собственность человека. Даже фальшивые. От нас не требуется разделять чьи-то чувства, если мы этого не хотим.
Большевик шагнул в тусклый свет комнаты и приблизился ко мне.
– Как вас зовут? – спросила я, чтобы избавиться от тяжелого молчания.
Он остановился в нескольких шагах от меня и протянул руку за книгой. Дыхание перехватило. Мог ли он подслушать папины наставления?
Я протянула ему том.
– Пушкин.
– Его все любят, – сказал он таким тоном, что я почувствовала себя пустым местом. Посредственной. Обыкновенной.
Мы не можем этого допустить.
– Позвольте мне сделать другой выбор. – Я вложила в его руку книгу волшебных сказок для детей, собираясь пошутить, но он взглянул на обложку с тем же безразличием, которое сохранял с тех пор как вошел в библиотеку.
Это была еще одна попытка проявить радушие. Мне может потребоваться время, чтобы наладить контакт с этим большевиком, но я добьюсь понимания. В конце концов, чем еще остается заниматься в Тобольске?
Я выхватила Пушкина из его рук и плюхнулась на диван, сделав вид, что собираюсь почитать. Я надеялась, что он уйдет или по крайней мере удовлетворится тем, что я не занимаюсь ничем опасным. Но он стоял там, бегло просматривая волшебные сказки.
– Меня зовут Заш. – Он захлопнул книгу и вернул ее на полку.
Надо же. Неужели это было так трудно?
– Настя. – Хотя ему и так было известно мое имя. Еще год назад ему пришлось бы склониться передо мной. И все же мне хотелось, чтобы он понял – я не жду формальностей. Первый шаг в попытке достучаться до солдата – продемонстрировать, что я человек и не ожидаю обращения, соответствующего положению великой княжны.
– Я знаю, кто вы. Знаю, что сделала ваша семья. Не надейтесь, что я попадусь на удочку дешевого дружелюбия, которым ваш отец промывал мозги другим солдатам, – ответил он, а затем развернулся и вышел из комнаты.
Я сделала вид, что читаю. Мои глаза скользили по строчкам, и я перелистывала страницы с обычной скоростью, но мыслительных способностей хватало только на противостояние сильнейшему желанию отыскать куклу. Я сосредоточилась на этом, а не на том, что моя кожа буквально пылала от оскорбления Зашем. Последнее беспокоило меня больше всего.
Он верил пропаганде – что папа слабый правитель, который не заботился о народе, устраивал приемы, когда крестьяне умирали от голода, что его жена управляла им… Я не могла осуждать Заша – откуда ему знать, что все не так? Но это предвещало новые сложности. Донести до него и других большевиков правду теперь казалось почти безнадежной задачей.
В итоге свечи догорели и я вернула томик Пушкина на полку. Затем окинула комнату взглядом… и сунула матрешку в рукав.

2

Граната в моей ладони была бы более безопасной, чем матрешка.
Я сидела на кровати в своей комнате, уставившись на маленькую деревянную игрушку. Обычная матрешка заключала в себе несколько миниатюрных кукол, одну в другой. Значит ли, что эта содержит слои заклинаний?
Я все вертела и вертела ее в руках, ощупывая большим пальцем каждый миллиметр древесины. Никакого шва. Неужели нет способа открыть ее, чтобы проверить заклинания внутри? Может быть, там колдовские чернила? Я потрясла игрушку, и матрешки внутри застучали друг о друга. Попыталась раскрутить, но она не поддавалась.
Эту куклу сделал Дочкин. Папа велел мне беречь ее – но точно знает, что внутри. Так что я оставила все как есть. Несмотря на свое прозвище «чертенок», я слишком уважаю отца, чтобы забавляться с тем, что, по его словам, может стать спасением нашей семьи.
Я поставила игрушку на полку в другом конце комнаты к свечам, музыкальным шкатулкам и другим безделушкам.
Лучше всего прятать что-либо под одеждой. Но если это по каким-то причинам невозможно, следующее подходящее место – у всех на виду. Люди ищут там в последнюю очередь.

⁂

– Есть новости? – поинтересовался большевик, подавив смешок, когда я проходила мимо.
Они были с нами уже две недели, и ни один из них не смягчился. Пятьдесят солдат с ружьями, которые не хотели узнавать нас лучше. Пятьдесят человек, которые смеялись надо мной, зная, что я не получала ни единого письма от Марии. Расчеты не сходились. Она должна была приехать в Москву спустя три-четыре дня, еще через пару дней устроиться и написать. Еще через три дня письмо должно было дойти до меня.
И все же никаких вестей.
Я старалась не волноваться. Пересылка заняла больше времени. Кроме того, большевики должны проверять каждый клочок отправляемой бумаги. Возможно, из-за суда сестра была слишком занята. Может быть, они не позволяли ей писать.
Жгучее желание вспыхнуло в душе, но я подавила его. Мне хотелось уехать из Тобольска. Из Сибири. Я хотела быть дома . Или чтобы мне позволили сделать это место нашим домом – любое место, лишь бы оно было нашим. Общим.
Мои мысли ускользнули далеко от реальности и от надзирателей – к невообразимому. На поезд напали по дороге в Москву… или революционеры стали преследовать папу, когда он шел на суд… или большевики вытащили оружие и…
– Почта уже пришла? – чуть слышно спросил Алексей, когда я проходила мимо его комнаты. Он лежал в постели, подключенный к электротерапевтическим аппаратам, чтобы стимулировать слабые мышцы ног. У меня не было заклинаний, которые могли бы помочь ему. Он только-только начал самостоятельно садиться.
Я отрицательно покачала головой. Потом вернулась к себе в комнату и снова повертела в руках матрешку. Ничего не изменилось. Может, нужно произнести определенное слово, чтобы она открылась? Чернила в бутылке закончились, а Распутин никогда не рассказывал мне, как сделать еще.
Дверная ручка скрипнула, и я едва успела вернуть игрушку на место, как вошла Татьяна – моя старшая сестра. Ее короткие золотисто-каштановые волосы были элегантно уложены выше плеч. Всегда собранная. Всегда прекрасная.
– У меня есть для тебя работа, – сказала она.
Всегда властная. Но я бы воспользовалась любым способом отвлечься.
Она сунула мне в руки набор для шитья.
– Перед отъездом мама велела нам избавиться от лекарств.
Лекарства было нашим кодовым словом для драгоценностей.
– Мы все починим прямо здесь, – произнесла она голосом таким же хрупким, как обледеневшие листья снаружи.
Я плюхнулась на кровать, схватила корсет, который ненавидела носить, и принялась за работу, вскрывая шов.
– По крайней мере, есть то , что мы можем сделать, чтобы противостоять этой революции.
– Тише, – прошептала Татьяна. Она сосредоточенно изучала свою работу, словно зашивала рану на голове солдата – чем занималась много раз во время войны. Это напомнило мне, что наше занятие – наш долг. Нужно оставаться начеку.
Я уложила жемчуг между косточками корсета, затем продела нитку в иголку. Я слишком сильно сжала иглу, когда проталкивала ее сквозь ткань, и укололась. Мы не сможем уложить в чемоданы никаких ценностей, когда отправимся к папе, маме и Марии. Украшения придется носить на себе, чтобы, если удастся вырваться из плена Красной армии, у нас были деньги на жизнь.
– Как думаешь, мы скоро к ним присоединимся?
Татьяна, по крайней мере, даст мне прямой ответ. В этом она похожа на папу.
Сестра вложила бриллиантовый браслет в шов манжеты своего пальто.
– Вероятно, это займет еще несколько недель.
Я пришила лоскут плотной ткани поверх шва.
– Мы не получили никаких известий. Ты… переживаешь? – Я туго стянула швы, чтобы они выдержали любое предстоящее путешествие.
– Завяжи двойным узлом. – Ее игла порхала сквозь ткань. – Конечно, я тоже жду новостей, но, думаю, большевики просто скрывают их. Скоро они пропустят письмо.
– Проклятые узурпаторы! – Я так сильно затянула нитку, что она порвалась. По рукам пробежали мурашки, и мой взгляд метнулся к двери.
Заш стоял там, глядя на нас. Мои руки замерли. Как он мог подойти настолько тихо? Что он успел услышать? Его презрительная усмешка подсказала мне, что парень по крайней мере уловил мое приглушенное проклятье.
Я робко улыбнулась ему.
– Вы меня осуждаете?
Татьяна завязала узелок на нитке, прежде чем отреагировать более разумно.
– Вы принесли новости, сударь?
– Вы должны заниматься штопкой и развлечениями в гостиной. – Он больше не носил буденовку, и я рассмотрела его струящиеся черные волосы. Он выделялся среди других красноармейцев выступающими скулами. Характерный цвет кожи свидетельствовал о многих годах, проведенных под солнцем. Лицо не холеное, не похожее на те, что обычно бывают у мужчин во дворцах. Лицо солдата. Мне нравилось, даже больше, чем хотелось бы.
– Кроме того, двери в спальни больше не разрешается закрывать.
– А как насчет сна? – воскликнула я.
– Даже тогда.
Я открыла рот, но Татьяна положила руку мне на плечо.
– Разумеется, мы подчинимся. – В ее спокойном тоне прозвучал отголосок папиного мужества. Я замолчала. Смиренная. Послушная. Ради папы.
Но оставляя двери открытыми, мы выпустим то небольшое количество тепла, которое нам удалось сохранить в спальнях. Скорее всего, будет очень холодно. И никакого уединения! Даже чтобы переодеться!
Заш стоял в дверях, пока мы не закончили шить. «Лекарства» остались лежать в нашем багаже, ожидая, пока мы будем вынимать их одно за другим. Повезло, что я успела зашить жемчужный браслет.
Татьяна первой отправилась в гостиную, а я помедлила, выплескивая раздражение на корсет и пальто, пока их складывала. Вины Заша в том не было. Он просто донес до нас приказ, так что пока я собирала шитье, успела обрести привычное расположение духа.
– Спасибо, что доставили сообщение, – ослепительно улыбнулась я. Он нахмурился.
– Вы можете отбросить фальшивую доброжелательность.
Мои брови взлетели вверх.
– Я вовсе не притворяюсь. Мне тоже нелегко, но какой прок от враждебности?
Он закрыл дверь нашей спальни и широко зашагал по коридору. Я побежала следом, догоняя его.
– Вам нравится нас ненавидеть?
– Вы больше не великая княжна. Я не обязан ни разговаривать с вами, ни отвешивать поклоны.
Мое лицо вспыхнуло.
– Я все еще человек . Не жду ни бесед, ни реверансов, лишь немного обычной вежливости.
– Вы и ваша семья разрушили нашу страну! – воскликнул он, остановившись посреди коридора. – Единственной задачей вашего отца была забота о людях. А он даже едва знал их. В своих золотых залах и дворцах вы даже не представляли, что сделали с народом России.
Я не сразу сообразила, что ответить. Аргументов не находилось. Меня воспитывали иначе. Да, мы редко бывали среди простых людей, но я знала папу. Чувствовала его сердце. Видела, как Ольга и Татьяна помогали солдатам. Я знала о любви нашей семьи к людям. Разве они не понимали, что мы их любим? Неужели они никогда не думали об этом?
Внезапно мне захотелось узнать историю Заша. Он не враг – просто растерянный парень, не понимавший меня. И я не понимала его.
Я потянулась к его руке, и свернутый корсет упал на пол.
– Тогда расскажите мне. Я хочу понять.
Он отшатнулся, казалось, застигнутый врасплох моим ответом:
– Уже слишком поздно. Просто… просто выполняйте наши приказы и прекратите… перестаньте со мной разговаривать.
Я подобрала корсет и последовала за ним в гостиную. Я хотела понять, почему он так думает. Он ошибался насчет нас. Мы спали на походных кроватях, сами стелили себе постели, носили простую одежду и обожали Александровский дворец, наполненный деревянной мебелью и предметами первой необходимости, а не золотые стены Екатерининского. Родители воспитывали нас в любви к семье, а не к роскоши.
Папа не хотел, чтобы ему вернули трон. Все, чего мы жаждали, – получить свободу и построить где-нибудь в селе небольшой дом. Но я решила, что Заш не поверит в это, как не поверил в искренность моей доброты.

⁂

Первое письмо Марии ударило по нашей семье, как лезвие топора по деревянной колоде.
Мы не в Москве. 
Папу не судили. 
Они отдали нас большевикам. 
Я уставилась на строчки, челюсти свело, горло перехватило, словно я умудрилась проглотить пельмень целиком. Они не отдали папу под суд? Они не отправили нас в новый тихий дом. Вместо этого…
– Что там написано? – повис в вопросе Алексея вязкий страх. Он прочел по выражению моего лица: что-то не так. Я даже не пыталась это скрыть. Только не от брата. Он оставался слаб – еще больше худел и даже не мог ходить самостоятельно. Я старалась не злиться на него за его болезнь.
В том не было его вины, но все же именно он удерживал нас взаперти в этом тобольском доме.
В ловушке ожидания. Сомнений.
Всеми брошенных.
– Большевики. – Мои губы шевелились, но голос сопротивлялся, как будто произнести это вслух означало бы воплотить написанное в реальность. – Никакого суда не было. Они… они передали их – нас  – большевикам. Хотят выслать из страны.
Врагам. Тем, кто желал нашей смерти.
Дрожащей рукой я передала ему письмо.
Если я прочла ровно столько, сколько могла выдержать, то Алексей просматривал все письмо, и его глаза расширялись с каждой строкой. Но он не останавливался. Он прорывался сквозь залпы обжигающих слов, несмотря на ожоги в наших сердцах. И заполнял пробелы, озвучивал то, что я прочитать не смогла – не хватило смелости. Каждое предложение словно неотвратимо раскачивало маятник и било наотмашь.
Тик .
– Они в Екатеринбурге.
Так .
– Их отправили поездом.
Тик .
– По прибытии их обыскали.
Так .
– Мы должны следовать…
Его голос затих, а взгляд опустился на ноги. На электротерапевтические аппараты. Словно вызванный страхом, из его груди вырвался кашель: сухой, хрипящий, сгибающий его тело узловатой рукой.
Я не знала, как подбодрить брата. Я не могла его исцелить. Большевики уже не просто были нашей охраной – теперь мы принадлежали им.
Алексей не был готов к путешествию.
Изгнание убьет его.

⁂

Корсет впивался в кожу, но я понимала – как и с любой парой новых туфель или тяжелым ожерельем – мне придется терпеть это неудобство. Нужно терпеть, ведь я не собиралась слишком часто снимать нижнее белье, отягощенное драгоценными камнями.
Наши чемоданы были набиты вещами, а сердца – воспоминаниями. Мы отправимся в Екатеринбург, как только комендант Юровский вернется за нами.
Я молилась, чтобы он поскорее приехал, тогда наша семья воссоединится.
Я молилась, чтобы он задержался, тогда Алексей сможет отдохнуть и хоть немного подлечиться.
Я ответила на письмо Марии, сообщив, что мы удивлены новостью, и написала о планах присоединиться к ним как можно скорее. Рассказала, как Алексей, будучи ослабленным и исхудавшим, все же становился сильнее благодаря, кажется, лишь силе воли. Мне оставалось только упаковать матрешку. Я к ней не притрагивалась – чем больше пыли осядет на игрушке и чем сильнее она будет сливаться с обстановкой, тем меньше шансов, что большевики смогут заподозрить ее важность.
Комендант Юровский прибыл через неделю. Я последовала за Ольгой и Татьяной в прихожую, чтобы мы могли приветствовать его.
– Держитесь, – сказала Ольга, прежде чем мы спустились по лестнице.
– Разумеется. – Я намеревалась вести себя точно так же, как и всегда.
– Вы уедете утром, – объявил Юровский, как только мы втроем вошли. Никакого приветствия. Никаких формальностей. – Все вещи будут подвергнуты досмотру.
Большевики стояли за его спиной, высокие и непреклонные, в идеально вычищенных кожанках. Заш уставился в затылок Юровскому, словно лицезрел сияющий венец.
Тобольские солдаты – наши почти друзья – образовали отдельную группу, выглядевшую неуютно и неуместно.
– Досмотр? – спросила я Юровского. – Что вы надеетесь найти? Возможно, у нас получится вам помочь. – Я мило улыбнулась, наслаждаясь прикосновением бриллиантов к ребрам.
Ольга ущипнула меня за руку. Татьяна вздохнула.
– Я рассчитываю найти покорность. – Юровский вытащил из пиджака карманные часы, взглянул на циферблат и захлопнул крышку.
Мы ждали. Он смотрел на нас сверху вниз, словно ожидая, что мы будем извиваться. Но от этого взгляда я не стала червяком.
Ольга же, несмотря на нежное сердце, обладала острым язычком, более пылким, чем потрескивающий очаг.
– Можете начинать, – сказал Юровский своим каменноликим солдатам.
Они разорвали строй, и в груди поднялась паника. Кукла. Мой взгляд встретился со взглядом Заша. Он выглядел таким же угрюмым, как и в те разы, когда мы общались. Возможно, виновато мое воображение, но мне показалось, что он направился прямиком к нашей спальне.
– Пойду собираться, – заявила я приглушенно, но достаточно громко, чтобы услышал Юровский. Мне нужно было, чтобы это прозвучало смиренно, а не отчаянно.
Два большевика прошагали в комнату мамы и папы. Еще один вошел к Алексею. Джой, спаниель, встала на страже между ним и Алексеем. Ольга оторвалась от нашей троицы, чтобы составить брату компанию во время обыска.
Я ускорила шаг, чтобы догнать Заша. Подозревала, что он выбрал мою спальню, поскольку не доверял мне. С того момента, как нагрянул в библиотеку, он знал: я что-то скрываю.
Я вошла следом за ним, отстав на несколько шагов. Матрешка, казалось, светилась на полке.
– Мои чемоданы там, – указала я направо и назад. – А эти – Татьяны и Ольги.
Заш стремительно окинул комнату взглядом. Я ждала, что он двинется к одному ряду чемоданов, или к другому… или к кукле.
– Вы можете идти.
Я не могла свыкнуться с мыслью, что меня отсылают из собственного жилья. Собиралась возразить, но тут же представила папин голос, призывающий меня проявлять доброту к большевикам. Демонстрировать им, кем мы были на самом деле, и выражать то, чем, как мы надеялись, станет Россия.
Смирение. Тьфу.
– Конечно, сударь. – Я склонила голову – и только голову, потому что гордость стальным прутом сковала позвоночник.
Я вышла, хотя, шествуя по коридору, чувствовала себя так, словно боролась с бурным течением, существовавшим лишь в моем воображении.
Я могла только молиться, чтобы Заш не нашел матрешку. У него не было причин подозревать о ее важности. Не было даже способа открыть ее, чтобы найти заклинание, которое, как утверждал папа, содержалось внутри.
Что Юровский приказал солдатам искать? Драгоценности? Скрытые заклинания? Дневники? Я направилась на кухню, чтобы узнать, не нужна ли повару Харитонову помощь в приготовлении еды на день. Мне следовало отвлечься, и я была благодарна, что он позволил нам, девочкам, помогать ему. Жар от кухонной печи согревал больше, чем очаги наверху.
Но кухня оказалась пуста. Не было еды, которую можно взять. На подоконнике стояла только корзинка с яйцами, которые, казалось, никогда не будут съедены, поскольку мы утром уедем. Кому они достанутся? Большевикам?
Наконец Харитонов вернулся, и мы принялись за работу. Ольга тоже присоединилась к нам, ее волосы вились непослушными локонами, выдавая раздражение. Татьяна, вероятно, оставалась наверху в качестве гаранта лояльности, требуемой Юровским. Она умела скрывать свои эмоции лучше, чем я или Ольга.
Мы боролись с тревогой, взбалтывая и разминая тесто.
– Тесто для выпечки хлеба видело многих беспокойных людей в непростые времена, – заметил Харитонов. – Оно очень восприимчиво к оскорблениям.
Я ударила кулаком по дрожжевой массе.
– Вот именно, Настя.
Комендант Юровский устроился на своем новом посту – за письменным столом в прихожей. Весь день он смотрел на карманные часы, словно отсчитывая минуты до того момента, когда сможет отправить нас в изгнание.
Мы собрались со слугами на прощальный ужин из борща и рябчика с рисом. Распили две бутылки вина, которые Харитонов прятал от большевиков и охранников.
Радость от того, что совсем скоро мы окажемся на пути к родителям, наполняла наши сердца эйфорией.
Через несколько часов солдаты наконец закончили обыск. Я пыталась не переходить на бег, когда шла обратно в спальню. В моем чемодане уже лежала большая часть необходимых вещей – сменная одежда, письменные принадлежности и три книги: Пушкин для разума, Библия для души и немецкая книга о мастерстве заклинаний для образования. Вероятно, они были изрядно перетасованы после осмотра Заша.
Войдя в комнату, я стремительно взглянула на полку слева. Покрытые пылью и сияющие чистотой предметы казались нетронутыми. Но между музыкальной шкатулкой и украшенной драгоценными камнями фигурой балерины образовалось пустое пространство, словно само по себе представлявшее артефакт.
Папина матрешка исчезла.

3

Он нашел ее. Заш   нашел матрешку. Как?
Я заставила себя теребить пряжку чемодана, как будто все еще собирала вещи, на случай, если Юровский или Заш каким-то образом следят за моей реакцией. Но как им удалось? Откуда им было знать?
Юровский пробыл здесь всего один день. Если бы он узнал, что мы прячем старые чары, он сказал бы что-нибудь еще несколько недель назад, когда находился в этом доме. Мы оказали бы сопротивление и понесли наказание.
Наверное, это Заш. Каким-то образом он был в курсе, что я взяла игрушку из библиотеки. Или, может, заметил, что она появилась в моей комнате. Я не знала, что произошло, но это точно был он.
Я должна вернуть матрешку.
Вопрос в том, как . Наступила ночь, и блуждание по дому в темноте могло вызвать подозрения. Но я хорошо умела прятаться. Лучшее время для поисков – это утро, когда свет будет моим союзником. Хотя наш отъезд назначен на ранний час. Мне нужно выиграть время.
Задержаться.
Лучшая из усмешек появилась на моих губах – та, что предшествовала особенно удачной шутке. Все, что мне потребуется – корзина яиц.

⁂

Я поднялась до рассвета, оделась и отнесла вещи в прихожую. У Юровского не будет оснований обвинять меня в несоблюдении приказа.
Мое поведение было ангельским.
Несколько солдат, красноглазых и пошатывающихся от усталости, патрулировали коридоры. Они несли ночную вахту и казались гораздо менее отдохнувшими, чем обычно. Вероятно, потому что теперь, когда Юровский был здесь, они действительно стояли на страже всю ночь.
Комендант вышел в прихожую, когда я тяжело опустила чемодан у двери. Я вела себя так, словно его здесь не было, но чувствовала враждебный взгляд – он обжигал мою кожу. К счастью, этот человек не будет сопровождать нас в Екатеринбург.
Я старалась выглядеть занятой, и когда первый испуганный крик нарушил утреннюю тишину, ахнула, как и остальные. Должна признаться, что сама почти поверила в искренность своего удивления.
Юровский слегка наклонил голову – единственное проявление огорчения. Когда за вторым криком последовал третий, я придала лицу самое озабоченное выражение и зашагала на шум – в сторону солдатского коридора.
Комендант шел следом.
Демонстрируя тревогу, я порой переходила на бег. Ровный шаг Юровского по коридору не ускорялся и не замедлялся. Механический, как и его часы. Я была признательна за то, что он не выдавал свою тревогу. Благодаря этому я ворвалась в солдатскую комнату за несколько секунд до него и первой увидела произошедшее.
Несколько солдат сидели на своих койках с сапогами в руках. Нити яичного желтка тянулись от их липких носков внутрь обуви.
– Что здесь происходит? – потребовал объяснений Юровский, останавливаясь позади меня.
– Сырые яйца! – воскликнул один из красноармейцев. – В сапогах!
Солдаты, еще не успевшие сунуть ноги в обувь, перевернули их, и, конечно же, оттуда выкатились яйца. Некоторые тихонько посмеивались. Я ушла с пути Юровского, но не раньше, чем Заш встретился со мной вопросительным взглядом.
Он уже надел оба сапога, одетый по форме и готовый к выполнению долга. Никакого фиаско с яйцами. В его случае.
– О, и это все? – воскликнула я в адрес невезучих обитателей комнаты. – Я думала, кто-то ранен! – Развернулась на каблуках и ушла, оставив Юровского разбираться с происходящим.
– Ты, допроси повара и выясни, кто это сделал. – Комендант был поразительно сдержан, но меня это не удивило. Мне вовсе не хотелось оказаться на его пути, ведь самые тихие голоса порой произносят невероятно жестокие слова. Но шаги, раздававшиеся в коридоре за моей спиной, механическими не были. Стремительная поступь солдата, выполнявшего задание. И я точно знала, чья именно.
Заш подошел ко мне.
– Интересно, почему меня пощадили?
Я пожала плечами и пошла дальше.
– Почему бы и нет? Мне очень не хотелось бы, чтобы вы наследили в библиотеке. Или в моей спальне.
– Это было крайне по-детски.
Я распахнула глаза.
– Те, кто не умеет смеяться, не могут нормально жить.
– Сплошное расточительство. Эти яйца могли бы достаться людям.
С меня было довольно. Мы завернули за угол, и я повернулась к нему лицом, остановившись перед кухонной дверью.
– Почему я не получила никакого отчета о вещах, которые вы конфисковали, когда обыскивали мою комнату? Комендант Юровский мне ничего не сказал – вы ему докладывали?
Походка Заша сбилась, и он выпрямился, официально, по-большевистски, демонстрируя оскорбление. Сказанное подразумевало, что он оставил мои вещи – матрешку – себе.
– Я ничего не нашел, когда обыскивал ваши комнаты. Должен ли я проверить еще раз? – Он говорил так серьезно, так уверенно. Разве что немного озадаченно.
Этот крошечный проблеск замешательства заставил меня остановиться.
– Н-нет. Я… – Ой, что тут скажешь. – Наверное, я слишком рассеяна из-за нашего стремительного отъезда. Кажется, я… несколько не в себе. – Это прозвучало мило и по-девичьи. Возможно, на него подействует.
– Если позволите, у меня есть кое-какие дела.
Я смотрела ему вслед, ошеломленная неудачей. Моя уверенность пошатнулась под ударом нового неприятного открытия. Заш утверждал, что не брал никаких моих вещей. Лжец. Обычно мне удавалось обнаружить неискренность. Но не в этот раз. Может быть, куклу нашел кто-то другой?
Холодок нехорошего предчувствия скользнул вниз по моей шее. Я взглянула в коридор, ведущий к солдатским комнатам. Комендант Юровский стоял в противоположном его конце. Наблюдая.
Внезапно я почувствовала себя беззащитной. И разоблаченной. Мне это совсем не понравилось.
Я выдержала его взгляд – ради себя самой. Не из упрямства, скорее потому, что, если бы отвела глаза, игла страха пронзила бы мой разум, и в следующий раз, столкнувшись с Юровским, я могла не найти в себе мужества бросить ему вызов.

С каждым ударом сердца ко мне возвращалась уверенность. Я была великой княжной Анастасией. Я подложила яйца в сапоги его солдат, и никто не обнаружил ни меня, ни моей проделки, а теперь собираюсь тайком вывезти матрешку с заклинаниями из этого дома в Екатеринбург, прямо под бдительным оком Юровского или Заша.
Спасти свою семью.
Я присела в реверансе, затем зашагала по коридору. Безупречная осанка держалась благодаря корсету с драгоценными камнями. Улыбка вернулась ко мне, хотя дыхание по-прежнему оставалось учащенным. Завернув наконец за угол, я на цыпочках побежала в свою комнату.
В последний раз все обыскала. Матрешка определенно исчезла. Заш лгал – это было отлично сыграно. Но он солгал бы только в том случае, если бы захотел присвоить вещь себе. Я вернулась в прихожую, где слуги носились взад и вперед, собирая свои вещи и все остальное, что, по их мнению, могло нам понадобиться.
Доктор Боткин помог Алексею влезть в двубортный офицерский китель с золотыми пуговицами. Одежда висела на нем как одеяло. Брат, одетый в мундир цесаревича, стоял во весь рост с папахой на голове. Он еще не мог ходить, только стоять. Темные круги очерчивали его большие глаза и усиливали бледность лица, как иллюминаторы на белом корпусе корабля.
Алексей не сможет долго стоять, но по крайней мере покажет свою силу солдатам, прежде чем мы попрощаемся с ними. Папа гордился бы им.
Мой желудок сжался. До отъезда оставалось всего несколько минут, а я все еще не отыскала игрушку. Нельзя  проиграть это состязание!
Я собрала охапку полотенец и зашагала к солдатским казармам. Прошла мимо Ольги, которая укладывала в саквояж швейный набор.
– Настя, что ты делаешь? Надень пальто!
– Через минуту! – Я вышла из прихожей и поспешила по коридору. Только два солдата оставались в своих комнатах, затягивая пояса и шевеля мокрыми от яиц ногами в липких сапогах.
– Вот полотенца, – прощебетала я.
Один из них закатил глаза и пронесся мимо меня. Другой схватил полотенце и вытер ногу, прежде чем сунуть ее в сапог. Даже не поблагодарил.
Уходя, он выдавил из себя одно-единственное слово.
– Швыбзик.
Это прозвучало вовсе не как милое прозвище, которым называли меня родные. Но все равно заставило меня улыбнуться. Они знали, что это была я. Так им и надо. Если они даже не заметили подброшенные яйца в собственной обуви, как надеются защищать русский народ?
Я бросила полотенца на пол, едва комната опустела, и поспешила к кровати Заша. Его вещи аккуратно лежали на койке – свернутая постель под опрятным, застегнутым на пряжки ранцем, рядом шинель.
Это был не просто организованный солдат. Скорее, солдат, готовый уйти. Он присоединится к нам в поезде. Тогда я смогу обыскать его вещи. Потребовалась невероятная сила воли, чтобы не разорвать его ранец, но лучшие чертенята терпеливы. Тем не менее я похлопала по нему, сдавливая все выпирающие участки, проверяя, не обнаружу ли твердых предметов. Ни одна из выпуклостей не казалась круглой. Но матрешка была настолько мала, что поместилась бы даже в носке.
Сжав ранец в очередной раз, я наткнулась на что-то твердое. Оглянулась на дверь. Все органы чувств работали на пределе. Рисковать потерей матрешки было нельзя.
Я расстегнула ремни, удерживающие набитый ранец. Затем положила одну руку на то место, где впервые ощутила твердый предмет, и запустила свободную ладонь в отверстие. Аккуратно продвинула пальцы сквозь сложенную ткань, мимо маленькой записной книжки. Игрушка действительно была завернута в запасные носки. Ловкими пальцами я сдвигала их до тех пор, пока не ощутила гладкость дерева. Схватив игрушку, я очень осторожно вытащила ее, замирая и прислушиваясь к звукам со стороны двери.
По-прежнему тишина.
Наконец, с облегчением выдохнула и отдернула руку. Я сделала это. Нашла…
– Нет, – выдохнула я, переворачивая предмет в руке. Коричневая с серебром краска, толстый шар и остроконечная пробка.
Это была не кукла.
Это был пузырек… одеколона? Духов? Я вытащила пробку и понюхала. Запаха не было, но шар давил мне на руку своим плещущимся содержимым. Я окунула мизинец и прикоснулась к жидкости.
Когда я вытащила палец, у меня перехватило дыхание.
Чернила для заклинаний. Блестящие серебристо-радужные чернила для заклинаний.
Что делает бутылочка колдовских чернил в ранце у большевистского солдата ? Магия вне закона! Если бы этот предмет обнаружился во время обыска, его передали бы Юровскому. Либо Заш нашел его и оставил себе, либо принес с собой.
Но большевики охотились на магов и убивали их. В этом не было никакого смысла.
Я сжала предательскую бутылочку. Это не матрешка, но, по крайней мере, то, что мне пригодится. То, благодаря чему я смогу помочь Алексею. И все-таки я была чертенком. Не воровкой. Как бы сильно мне ни хотелось заполучить эти чернила, я не могла позволить себе опуститься до кражи.
Я – Романова. И я буду достойна этого имени до самой смерти.
Я вернула пробку и положила флакон обратно, убедившись, что он оказался примерно на том же месте. Застегнула клапаны и положила ранец на край кровати, где он и был.
Я вышла из комнаты, радуясь, что не положила яйцо в обувь Заша. Прошлой ночью было не слишком удобно искать его в казарме, всматриваясь в каждое лицо, чтобы убедиться, что сапоги принадлежат ему. Но если он решит, что я на его стороне – или даже просто кокетничаю, – то может проявить доброту к моей семье. А если нет… Теперь у меня появилась возможность шантажировать его.
Мои каблуки застучали по коридору. Я знала, кого нужно обыскать следующим. Если игрушки нет у Заша, значит, он сдал ее Юровскому.
В прихожей бушевало безумие. Люди тащили чемоданы, слуги просили солдат помочь, но те не поддавались. Юровский руководил хаосом, и только половина толпы подчинялась ему. Распахнутая входная дверь впускала холод внутрь. На улице шел дождь.
Юровский был в пальто, с наплечной сумкой и вооружен – этого хватит, чтобы проводить нас до вокзала, но недостаточно, чтобы проехать с нами через пол-России. Я нашла его комнату – отдельное тесное помещение. Его вещи лежали сложенными, но не упакованными.
Я подбежала к ним, стараясь унять сердцебиение. Он не придет сюда. По крайней мере не сейчас. Я рылась в его вещах, разворачивая каждую рубашку, выворачивая каждый носок, ломая ногти еще на одних карманных часах, разрезая большой палец тонкими страницами дневника.
Никакой матрешки.
Никакой матрешки.
Никакой матрешки.
Впервые я подумала о том, что могу потерпеть неудачу. Подвести папу, подвести свою семью. Отец сказал, что игрушка может стать нашим спасением.
Без нее мы, возможно, погибнем.
Я наспех уложила вещи Юровского, глаза застилала паника. Нет. Нет. Нет. Где же она? Кто ее взял?
Идей больше не осталось.
Я вернулась в главную комнату, придавленная тяжестью поражения. Не могла смотреть Юровскому в глаза. Заш погрузил наши вещи в экипаж, который должен отвезти нас на вокзал Тюмени. Мое сердце замирало каждый раз при воспоминании о том, что мы едем в Екатеринбург. Город между привычной и дикой Россией, который гнездится в Уральских горах и является домом для самых суровых русских.
И вряд ли сможет стать домом для нас.
Я надела длинное серое пальто, путешествовавшее вместе со мной из Петербурга в Тобольск, а теперь и в Екатеринбург. Стянула пояс до такой степени, что он сжал все мои чувства, затаившиеся внутри. Ольга порхала по комнате в поисках каких-либо неупакованных вещей, о которых мы могли забыть. Видела ли она все нити жизни, которые мы оставляли позади? Груды воспоминаний, к которым мы никогда не вернемся? Сияние надежды, от которого мы отказывались?
Ее пристальный взгляд остановился на мне, и глаза сестры потеряли тревожную деловитость, взор смягчился. Она подняла руку, и я вдруг почувствовала себя маленькой сестренкой. Той малышкой, что стояла в толпе, потерявшаяся. Неудачница. Я неуверенно подошла к ней и взяла за руку, желая сказать, что подвела папу, но пока не в силах признать этот факт.
– Узы наших сердец… – прошептала она.
– …охватывают километры, память и время, – закончила я.
Мы прошли мимо Юровского к тарантасу – деревенскому безрессорному экипажу, который должен был отвезти нас на вокзал. Руки коменданта заняли угрожающее положение – одна на кобуре пистолета, другая на ремне маленькой сумки, в которой лежал приказ отправить нас в Екатеринбург. Он вытащил карманные часы, следя за секундами, дабы убедиться, что мы будем изгнаны вовремя.
Татьяна вошла в экипаж вместе с доктором Боткиным и Харитоновым – ее собственная охрана из большевиков заполняла свободное пространство в тарантасе. Мы надели меховые шапки-кубанки и пригнули головы под проливным дождем.
Я коснулась живота, стремясь притронуться к выступам драгоценных камней, чтобы подавить печаль. Напомнить себе, что я на каждом шагу бросаю вызов большевикам. Пальцы Ольги теребили висевший у нее на шее медальон с фотографией солдата, которого она выходила во время войны и в которого влюбилась.
Алексей уже сидел в экипаже, сжимая в руках коробку с игрушечными солдатиками, словно это была последняя верная ему армия.
Мы цеплялись за воспоминания – хорошие воспоминания. Маленькие утешения и победы.
Когда мы забрались в экипаж и устроились рядом, достаточно близко, чтобы образовать одеяло из греющих друг друга тел, с Алексеем, сидевшим напротив нас под одеялом настоящим, я позволила себе проследить взглядом за Юровским. Тот забирался на сиденье рядом с кучером, подняв воротник пальто, чтобы защититься от дождя.
В голове у меня гудело, пока я пыталась собрать головоломку.
Ольга сжимала ожерелье, чтобы убедиться в его сохранности. Алексей держал свою коробку с игрушечными солдатиками на коленях. Я прижала ладонь к корсету, чтобы проверить драгоценности. А Юровский… Юровский держал свою сумку так же, как и мы, – как если бы в ней было что-то ценное.
Например, волшебная матрешка.
Экипаж дернулся и тронулся с места. Моя печаль улетучилась. Юровский для равновесия положил руку на маленькую перекладину на краю сиденья, оставив сумку качаться свободно. Она болталась взад и вперед в темпе качающейся повозки, проезжавшей через Тобольск, и скользила по мокрому от дождя боку тарантаса. Он в любой момент мог положить ее на колени.
Я толкнула ржавый оконный замок костяшками пальцев. Щеколда высвободилась, и окно кареты со скрежетом опустилось.
– Настя! – Ольга потянулась ко мне, но я не обратила на нее внимания. Нерешительность мешала слишком многим чертенятам, лишая возможностей. Я не собиралась колебаться.
Ради папы.
Ради моей семьи.
И, честно говоря, для собственного удовольствия от победы над врагом.
Я потянулась за сумкой, но она была слишком далеко, поэтому пришлось высунуться из окна по пояс. Ветер едва не сорвал с меня шапку, и я швырнула ее обратно в карету. Дождь хлестал меня по лицу, его звонкие брызги заглушали даже топот лошадиных копыт по грязи. Ольга потянула меня за одежду, чтобы затащить обратно. Но тут я почувствовала ласковую руку Алексея на своем колене. Некоторые люди поддерживают своей физической силой. Другие – своими эмоциями. Рука Алексея относилась к последним, он удерживал меня сердцем, так как не мог помочь физически. Я практически видела, как он говорит: «Только представьте себе… Настя победила большевистского коменданта в его же игре».
Одной рукой я приподняла сумку Юровского, чтобы, когда залезу в нее второй рукой, она не давила ему на плечо. Я прижалась к карете так плотно, как только могла, лишь бы не попасть в его поле зрения. Мышцы живота горели и сжимались под жестким корсетом. Я использовала эту жесткость для поддержания равновесия.
Мне удалось распустить завязки. На очередном ухабе я сунула руку в сумку. Мои пальцы искали гладкий округлый кусок дерева. Они наткнулись на какие-то бумаги, потом на что-то острое, но я их не отдернула. Ольга щипала меня за ногу, слишком нервничая, чтобы окликнуть по имени. Хватка Алексея усилилась, показывая его страх.
Затем я почувствовала прикосновение теплого дерева к ладони.
Мои пальцы обхватили маленькую фигурку. Я хотела вытащить ее и нырнуть обратно в карету, но это была бы ложная победа. Слишком по-дилетантски сейчас будет забыть об осторожности. В каждой шутке, в каждом хитром движении есть две победы: ложная и истинная. Первая, а затем последняя. Победа в достижении желаемой цели, а затем истинная победа в том, чтобы выйти сухим из воды.
Нетерпение было мрачным жнецом всех истинных побед.
Поэтому я сделала паузу. Заставила свою усталую руку поднять сумку еще выше, чтобы снять с тела Юровского всю тяжесть. Затем я осторожно вытащила игрушку из сумки, запихнула ее двумя пальцами в рукав и снова затянула завязки.
К этому моменту я уже дрожала, заледенев не на шутку, Ольга всхлипывала, а рука Алексея цеплялась за мое колено. Я медленно опустила сумку, пока она снова не оперлась о дверцу экипажа. Затем нырнула внутрь, мои золотисто-каштановые волосы заполнили все пространство, как мокрое домашнее животное. Джой слезла с колен Алексея и слизнула дождевую воду с моей щеки.
Я задвинула окно, закрыла его на щеколду и проверила рукав. Матрешка выпирала из ткани.
Я сделала это.
Нашла и забрала сокровище у врага.
Я подняла глаза на Алексея. Он удивленно уставился на меня, но спрашивать не стал. Ольга молчала, прижимая к лицу платок. Мы не разговаривали, ничего не объясняли.
Алексей знал, что у моих проказ есть цель. Ольга просто перестала меня ругать.
Но на этот раз… на этот раз, думаю, она бы мной гордилась. И все же я не сказала им о матрешке. Если бы папа хотел, чтобы они знали, то рассказал бы им сам.
Тряская езда мучила Алексея больше, чем томительные часы, проведенные в постели. Большую часть пути мы с Ольгой пытались массировать ему ноги. Все трое вздохнули с облегчением, когда приехали на Тюменский вокзал. Я позволила им выйти из экипажа первыми, затем переложила матрешку из рукава в небольшое пространство в декольте. Нельзя сказать, что природа настолько одарила меня, чтобы декольте полностью скрывало предмет, но в пальто никто ничего не заметит. Если, конечно, не будет со мной обниматься. Но я не собиралась никого обнимать, тем более Юровского.
Он заставил нас погрузить свои вещи в специальный поезд № 8. Нас, девочек Романовых и Алексея, посадили в грязный вагон третьего класса вместе с группой большевиков. Ничего похожего на императорский поезд.
Наших слуг и друзей отправили в товарный вагон и усадили на грубые деревянные скамьи. Татьяна один раз выразила свое несогласие. Второго протеста большевики не допустили.
Я сидела у окна, и сердце мое стучало по дереву матрешки. Я ожидала, что рука Юровского вот-вот скользнет в сумку. Он заметит потерю. И остановит наш поезд.
– Поехали, – поторопила я дрожащий локомотив. – Быстро, быстро .
Паровоз издал предупреждающий свист.
Покачивание. Потряхивание.
Мы медленно двинулись прочь от станции. Я едва дышала. Юровский стоял на платформе, скрестив руки на груди, и наблюдал за нашим отъездом. Скоро он заметит легкость своей сумки. И поймет, что это я, когда увидит разгромленную комнату.
Поэтому, когда поезд набрал скорость и мое окно прошло мимо Юровского, его глаза встретились с моими…
И я подмигнула.

4

Я цеплялась за победу ,  одержанную при возвращении матрешки, чтобы не думать о будущем. Но в конце концов настоящее настигло меня. Я больше не могла отрицать неизбежное.
Ссылка.
Однажды я себе это позволю. Один день, чтобы оплакать несбывшуюся надежду на спокойную жизнь, или на прощение суда, или на будущее мага.
Я села у окна, подперла рукой подбородок и расстегнула пуговицы на груди. Смазанный пейзаж скользил за окном, заставляя дыхание замедляться. Это было слишком – смотреть, как деревья, пашни и деревни исчезают из поля зрения навсегда. Каждый ствол, каждый лист, каждое оконное стекло – на один вдох дальше от дома. На один вдох ближе к неизвестности.
Вместо этого я почувствовала, что мы сидим неподвижно, и мир закружился, оставив меня позади и бросив на произвол судьбы.
Прощай, великая княжна Анастасия .
Как только солнце село, я снова застегнула пуговицы на груди и задернула шторы. Фокус внимания переместился вперед. Я не буду оплакивать утраченные хорошие воспоминания – стану прикладывать их к своему сердцу, как припарку, каждый раз, когда оно заболит. Вот для чего нужны положительные моменты – чтобы помочь залечить раны будущего. До тех пор, пока мы о них помним.
Через несколько дней мы наконец подъехали к екатеринбургскому вокзалу. Мое душевное состояние теперь было подобно мокрой одежде на провисшей бельевой веревке. Поезд простоял на станции почти двадцать часов. Было морозно и промозгло, и снег покрывал землю. Я промерзла до мозга костей, пока наконец не наступило утро.
Охрана собрала нас, но добрых солдат из Тобольска из поезда не выпустили. Екатеринбургские большевики были одеты в кожаные куртки и вооружены. Я проверила обтянутые тканью пуговицы на пальто, чтобы убедиться, что каждая из них застегнута. Мокрый снег все еще продолжался.
Каждая из нас, девушек, несла свои тяжелые чемоданы по грязной дороге к открытым коляскам-дрожкам. В одной руке Татьяна держала чемодан, а в другой – черного французского бульдога Ортипо. Бедный щенок выглядел наполовину раздавленным, наполовину промокшим. Один из наших слуг – солдат Нагорный – бережно перенес Алексея.
Грязь пропитала мои валенки, несмотря на их кожаные подошвы, но я не жаловалась и не просила о помощи. Несколько человек собрались на станции, чтобы поглазеть на нас. Их холодное любопытство добавляло морозности воздуху, но ничто не могло рассеять наше нетерпение и волнение перед встречей с родителями. Я не могла сдержать улыбку, даже несмотря на отвратительную погоду.
Я поймала взгляд одного из глазеющих – наглого революционера. Но чем дольше он смотрел, тем больше его напускное безразличие растворялось в чем-то другом. Жалость? Чувство вины? Его рука, казалось, была приподнята, как будто он хотел помахать нам или даже дотянуться. Но затем, словно пораженный сильным стыдом, он растворился в тени.
Большевики запихнули нас в дрожки. Большинство экипажей были открытыми, с одним длинным сиденьем для пассажиров, но Алексея, Ольгу, Татьяну и меня посадили в крытый. Заш забрался внутрь вместе с нами. Я не общалась с ним в поезде, так как он был в другом купе.
У него не было с собой ранца. Сохранились ли в нем чернила для заклинаний?
Прежде чем дверь закрылась, я увидела сквозь ливень только доктора Боткина и Харитонова, забиравшихся в свои открытые дрожки. Нагорный сделал два шага из вагона, подняв руку в прощальном жесте, прежде чем большевик вытолкнул его из поля зрения.
– Постойте, а как же другие наши слуги? Наши друзья? – спросила я.
– Они не присоединятся к вам. – Заш не смотрел нам в глаза.
– Что? – Алексей качнулся к окну. – Подождите! Можем мы попрощаться?
Дрожки покатились вперед, и Заш захлопнул дверь.
– Мне очень жаль.
Словно для того чтобы поставить точку, он задернул шторы.
Пять пар легких дыханием выпустили пар, который смешался в крошечном пространстве. Я не могла заставить себя снова вдохнуть. Воздуха не было. Света не было. Я схватилась за ткань занавески, как за спасательный круг, потянула ее, чтобы впустить поток тусклого света, но Заш удержал мою руку.
Он осторожно, почти нежно отрывал от ткани мои пальцы.
– Это для вашей же безопасности.
– С каких пор большевики заботятся о нашей безопасности?
Он поправил занавеску.
– С тех пор как нам приказал комендант. Екатеринбург не рад вам. Будет лучше, если вас не увидят другие местные жители. Это может спровоцировать самосуд.
Я откинулась на старые подушки сиденья и закрыла глаза. В Тобольске люди приносили нам подарки, улыбки и надежду. Но Екатеринбург состоял сплошь из большевиков и революционеров.
Алексей вложил свою руку в мою. Мне хотелось прижать ее к сердцу, но он нуждался в уверенности так же, как и я.
– Сколько еще до нашего нового приюта? – Сколько еще до папы? Марии? Мамы? 
– Полагаю, до Ипатьевского дома полчаса езды.
– Кто такой Ипатьев?
Заш пожал плечами.
– Человек, который владел этим домом, пока Совет Екатеринбурга не потребовал его для вас на время ссылки.
Как типично для большевиков захватить дом человека в своих целях.
Эти полчаса оказались самыми длинными в моей жизни. Без света и свежего воздуха я чувствовала себя погребенной. Дыхание Алексея участилось, как у птенца. Он плохо переносил это путешествие физически. Эмоционально, однако, сохранял солдатскую решимость. Мама была бы убита горем, увидев его в настолько ослабленном состоянии. Но скоро он будет в постели и в спокойном месте… на тот срок, на который большевики позволят нам остаться.
Пожить.
Я прижала руку к матрешке, все еще лежащей в корсете с драгоценными камнями. Мы выживем. У меня есть ключ.
Заш выглянул из-за занавесок и открыл одну из них. Лучи света, пробивавшиеся сквозь тучи, отражались от снега; на секунду меня ослепило, но я не отвернулась, наслаждаясь солнцем.
– Вот оно, – показал солдат пальцем.
Экипаж миновал частокол из напиленных бревен и телеграфных столбов высотой около трех с половиной метров. Ипатьевский дом, с белыми оштукатуренными стенами, резными дверями и оконными рамами, был выдержан в классическом русском стиле. Он оказался значительно меньше губернаторского дома в Тобольске. Липы затеняли часть дома и улицы, но вышагивающие вдоль стен караулы портили его естественную красоту.
Мы подкатили к подъезду дома 49 по Вознесенскому проспекту. Тяжелые деревянные ворота внутреннего двора захлопнулись позади. Мы оказались в крепости.
Никто не выбежал из дома, чтобы поприветствовать нас. Вместо этого Заш начал выводить нас по одному. Сначала пошла Ольга, потом Татьяна, только затем настала моя очередь. Заш распахнул дверь и взял меня за руку, чтобы «повести» в дом, хочу я того или нет. Будь у меня силы, я бы сама потащила его за собой.
Мы прошли пост охраны, а затем вошли в дверь. Несмотря на холод снаружи, в доме было душно и темно. Сначала я не понимала причины, но, попытавшись выглянуть наружу, увидела, что все окна закрашены.
Солдат-большевик обыскал меня. Он был чрезвычайно тщателен, но избегал области груди, что я сочла уместным. Ах, сила быть женщиной.
Он выпрямился и посмотрел мне в глаза.
– Мы получили телеграмму, что вы украли магический предмет у коменданта Юровского в Тобольске.
Я упала духом, а мой усталый и холодный разум начал лихорадочно искать ответ.
– Украла? Магический предмет? Я не понимаю, о чем он говорит. Я нашла одну из игрушек моей бабушки в его вещах. Для меня это память… сентиментальное воспоминание.
– Что с ней произошло?
Я постаралась ответить эмоционально.
– Охранники забрали, когда я ехала в поезде.
– Кто из охранников?
– Откуда мне знать? Один из них был одет как большевик.
Его губы сжались.
– Ваши вещи будут тщательно обысканы.
У меня перехватило горло. Я покорно кивнула.
– Конечно. Исполняйте свой долг. – Они будут обыскивать солдатские ранцы? И у Заша?
Он подтолкнул меня вперед, и облегчение разлилось по моим ноющим костям. Юровский телеграфировал. Он знал. Но знал ли он, что заключено в матрешке? Даже я  понятия не имела.
Мне не следовало ему подмигивать.
Спотыкаясь, я поднялась по узкой лестнице, пересекла лестничную площадку, где сильно пахло потом, и наконец вошла в гостиную, наполненную голосами. Сначала я увидела побеленные окна и поразилась тому, как запотел от них дом. Затем пианино из красного дерева, письменный стол и пейзажи на оклеенных обоями стенах.
Наконец я увидела папу.
Он высвободился из рук Татьяны и выпрямился при виде меня. Я, спотыкаясь, подошла к нему и бросилась в сильные объятия. Он держал меня так крепко, так надежно, что казалось, я никогда больше не испытаю отчаяния одиночества.
– Мой маленький Швыбзик, – пробормотал он. Я покрывала поцелуями все его лицо – лоб, щеки, колючие усы. Мой милый, милый папа.
Другая пара рук обняла меня, и я прильнула к маме. Едва успела поцеловать ее в щеку, когда пронзительный визг пронесся по комнате, погружая в бурю восторга.
– Мария! – воскликнула я.
Она выглядела тоньше, чем три недели назад, но лицо ее сияло от радости. Она схватила меня за обе руки и затрясла их вверх-вниз.
– Они сообщили нам о вашем приезде всего пару часов назад! Ох, Настя, сколько же времени прошло…
За несколько секунд ее лицо из радостного превратилось в залитое слезами. Наверное, для нее это было кошмаром: оказаться запертой в этом доме с закрашенными стеклами и высокими потолками, не зная, что мы приедем. Почему большевики не сказали им раньше? Разве она не получила мое письмо?
Алексей вошел последним, самостоятельно, неуверенной походкой. Казалось, он вот-вот упадет. Папа пересек комнату и заключил сына в объятия. Он нежно прижал к себе Алексея.
Мама поспешила к ним, бормоча:
– О, мой милый мальчик…
Ни один из них не упомянул, насколько слабее он стал с тех пор, как они видели его в последний раз.
– Я хотел войти сам, – пробормотал Алексей.
– Конечно, – сказал папа.
И вот мы снова вместе. Семья, готовая встретить все, что бы большевики ни имели в виду под «изгнанием».
В комнату вошел светловолосый мужчина средних лет с крошечными усиками. Он слегка покачивался на ногах и носил на боку кавалерийскую саблю.
– Комендант Авдеев, – представился он, определенно будучи навеселе.
Итак, это  была наша новая власть… и новая мишень для моих проделок.
Он показал нам покои. Смотреть было особенно не на что. Наша группа состояла только из моей семьи, доктора Боткина, горничной Анны, слуги Труппа и повара Харитонова. Друзья, отправленные в изгнание вместе с нами. Трупп привел спаниеля Алексея и двух собак Татьяны. После его прихода дом был закрыт, но ничто не могло остановить радость воссоединения.
Наша маленькая компания людей и животных была ограничена пятью смежными комнатами с ванной на лестничной площадке и маленькой кухней в дальнем конце коридора. Лестница была перекрыта запертой дверью. Нас еще никогда не запирали в настолько небольших помещениях. Надеюсь, они не думают, что мы станем сидеть в этих комнатах целыми днями.
Авдеев оставил нас устраиваться, но вскоре мы услышали, что он отослал всех добрых, верных солдат, оставшихся в поезде. Обратно в Тобольск? В тюрьму? Мы этого не знали.
Большевики из Тобольска остались, присоединившись к тем, кто уже был в Ипатьевском доме. Они все, казалось, сердились на нас.
Комендант и его помощники имели доступ в наши комнаты в любое время. Войди в эту минуту Авдеев, он застал бы нас всех собравшимися в гостиной, стоящими на коленях под электрической итальянской стеклянной люстрой, с главой семьи, читавшим молитву. Из наших глаз текло больше слез, чем слов из наших уст. Папа всегда говорил, что слезы – это самые горячие молитвы, поэтому я позволила им струиться.
– Мы должны проявить доброту к солдатам, – умолял он нас. – Каждый день демонстрируйте им прощение. Мы – отражение образа Иисуса , сына Божьего, и Он был отвергнут собственным народом так же, как и мы. Любите. Прощайте. – Он поцеловал каждого из нас в лоб.
Я преисполнилась решимости выполнить его просьбу. Быть скромной. Быть всепрощающей.
Всегда держаться за надежду. Мы пожелали друг другу спокойной ночи.
Папа помог Алексею дойти в отведенную ему маленькую комнатку в задней части дома. Роскошно для столь тесного пространства. Но я подозревала, что Алексей не хотел спать один, как и я. Через открытую дверь он оглянулся на меня. Я заставила себя храбро улыбнуться.
– Я сам переоденусь, – объявил Алексей папе.
Тот кивнул и поставил его на ноги, чтобы сын мог облачиться в пижаму. Алексей был полон решимости доказать, что силен и выздоравливает. Но когда забирался в постель, его нога соскользнула, и он тяжело приземлился коленом на деревянный пол. Он задохнулся от боли. Я уже была рядом с ним.
– О, Алексей…
У него, конечно, появится синяк, и из-за гемофилии кровь задержится в суставах, вызывая приступы боли несколько недель. Нога распухнет и не позволит ему ходить.
Мы с папой положили его на кровать. Алексей поморщился, а через несколько секунд в комнату вошла мама, чтобы взбить ему подушку. Она чуть отстранила меня, и Алексей схватил ее за руку. Я оставила их одних, позволив заботиться о нем.
Нам с сестрами предстояло жить в одной комнате. Пространство заполняли немногочисленная мебель – простой стол, несколько стульев и зеркало на подставке. Мне больше всего понравились светлые обои с цветочным узором. Можно было представить, что мы в саду.
Большую часть линолеума покрывал восточный ковер, на котором Ольга, Татьяна и Мария сложили в кучу пальто и одеяла, так как наши походные кровати еще не прибыли из Тобольска. Я забралась в это импровизированное гнездо, сильно желая ощутить прикосновение их тел и чувство безопасности.
Всю ночь я слышала болезненные стоны Алексея.
Всю ночь мама не спала и держала его за руку.
Всю ночь я плакала.
Я знала, что Господь Бог слышит меня. И была уверена, что мои орошенные слезами молитвы наверняка будут услышаны Им.

5

24 мая 

Мы все проснулись на рассвете – не потому  , что отдохнули, и уж точно не от яркого солнца, поскольку оно не могло проникнуть сквозь побелку. Мы проснулись, потому что снова были вместе. Это лучше, чем любой день рождения или пасхальное утро. Мы также знали, что режим – самое действенное оружие против отчаяния.
Алексей остался в постели, колено его распухло и увеличилось практически вдвое. Доктор Боткин склонился над ним с маленькой сумочкой лекарств. Их будет недостаточно. Брату необходимы исцеляющие заклинания. Но радость Алексея от того, что он снова с мамой и папой, немного смягчила его страдания.
Сегодня утром я уже не испытывала отчаяния. Вместо этого мысли были неотступно связаны с синяком на моей груди. Отпечаток фигурки – восьми кусочков дерева, которую я хранила на себе с Тобольска.
Я поспешила в гостиную, где отец сидел в кресле возле большой пальмы в кадке и читал газету.
– Доброе утро , папа! – О, как приятно было сказать это снова.
Он шумно опустил газету.
– Доброе утро, Настя.
Я поцеловала его в щеку и набрала воздуха, чтобы заговорить, но папа начал разговор первым. Поспешно.
– Побудь сегодня с Марией. Она ужасно скучала по тебе.
Я закрыла рот, ощутив в его голосе предупреждение. И заметила, что двери на лестничную площадку – и в кабинет коменданта Авдеева – распахнуты настежь. Я поняла намек и подыграла отцу, чтобы возникшие в разговоре паузы не вызвали подозрений.
– Ну конечно! Я тоже скучала по ней.
Если я предпочту общество отца в первый же день, это вызовет подозрения. Папа находился здесь целый месяц, а значит, все это время изучал солдат и коменданта. Он даст мне знать, когда будет безопасно поговорить с ним наедине. И все же я успела привыкнуть к длинным коридорам и возможности уединиться, которой располагала в Тобольске.
Мне нужно забыть все, что знаю. Все, к чему привыкла.
Здесь все по-другому. В изгнании.
Но игрушка обожгла мне кожу. Я хотела выяснить, когда ее можно будет использовать. Что все это значит. Что в ней содержится. Мне нужны были ответы, знания. Но папа попросил потерпеть, не сказав ни слова. Так что я провела день с Марией.
Мы позавтракали в столовой, самой красивой комнате в нашем доме, с огромными дубовыми дверями и паркетным полом. Помещение было обставлено темной, тяжелой мебелью, обитой кожей. Мария от меня практически не отходила. Когда я застряла в Тобольске, рядом, по крайней мере, были брат и сестры. Бедной Марии в Екатеринбурге пришлось обходиться без друзей.
После обеда нам разрешили выйти на улицу, и мы практически выбежали из дома на свежий воздух. Если учесть, что наше детство и юность прошли больше на вольном просторе, чем в помещениях – мы катались на лодках, собирали урожай, кормили животных, возились в саду, – дом Ипатьева казался душным ящиком. И это только в первый день.
– Не знаю, как я перенесу пребывание в этом доме, – призналась я Марии.
Она обняла меня за плечи, и мы вышли в жалкий садик. Это была всего лишь площадка с клочком травы и несколькими деревьями. Самое большее – девяносто шагов по периметру. Я старалась быть благодарной и избегать сравнения с губернаторским домом в Тобольске, который, впрочем, выглядел бледновато на фоне Александровского дворца. С тех пор как я была там, прошло очень много времени, и эта последняя мысль почти не вызвала никаких эмоций. Словно все это относилось к другой жизни.
– Они закрасили окна всего неделю назад. – Мария задала быстрый темп. Неизвестно, как долго комендант позволит нам оставаться снаружи. Надо размяться, пока есть такая возможность.
– Но почему?
– Наше прибытие должно было остаться тайной, но когда мы приехали, на станции начались беспорядки. Нам пришлось объезжать недовольных, к дому добирались по длинной дороге. А всего пару недель назад о нашем присутствии написали в газете «Уральский рабочий» . После этого окна закрасили, охрану усилили. Думаю, они боятся, что мы подадим сигнал о помощи.
Собаки бегали кругами – Татьяна сидела на траве и бросала мяч своим двум щенкам. Но милый спаниель Алексея играть не хотел. Джой сидела у двери, виляя хвостом в солнечных лучах и тоскуя по хозяину.
– Бедный Алексей, – пробормотала Мария, когда мы проходили мимо Джой. – Если бы только мы могли сделать его жизнь счастливой…
– Как будто охрана нам позволит. Эти люди кажутся крепче, чем водка, которую они пьют.
Три большевика стояли в саду и смотрели на нас. Один из них, казалось, пристально следил за мной и Марией. Я подавила желание проверить матрешку, убедиться, что она в безопасности.
– Не все  из них, – в голосе Марии зазвучали солнечные искорки. – Они не настолько восприимчивы, как солдаты в Тобольске, но все же хорошие люди. Папа говорит: они просто пытаются служить своей стране. Проблема в том, что их страна заклеймила нас как врагов. Это не наша вина. Это не вина большевистских солдат.
Я знала, о чем говорит папа. Но Мария звучала на удивление страстно. И когда ее глаза встретились с глазами охранника, который так пристально наблюдал за нами, я поняла, почему. Мария пробыла здесь целый месяц. А у этого солдата доброе лицо. Она нашла друга там, где смогла.
Заш вошел в сад в свежевыстиранной форме, весь напряженный. Он поймал мой взгляд, но потом заметил дружелюбного большевика. Его лицо расплылось в искренней улыбке, и он широко развел руки.
– Иван!
Они с Иваном пересекли сад и обменялись крепким рукопожатием. Как они познакомились? Был ли Заш родом из Екатеринбурга?
Мария мечтательно наблюдала за происходящим. Я толкнула ее локтем.
– Теперь, когда ты об этом сказала… некоторые из здешних охранников кажутся особенно приятными на вид.
Мария вздохнула.
– Его зовут Иван.
«Его зовут Заш», – мысленно откликнулась я.
Голос Марии звучал устало. Дружбу здесь, должно быть, построить нелегко. Нет ничего более утомительного, чем проявлять доброту и получать безразличие взамен. Я вскинула брови.
– Ты уже распаковала свое расшитое бисером платье? Ты в нем свалила бы всех большевиков наповал.
Она вздернула подбородок в притворном высокомерии.
– Моя потрясающая фигура была бы слишком приятной смертью для них.
Я рассмеялась. Она тоже. Никто из нас не заметил слез, пришедших вместе с весельем.
– Я скучала по тебе, – сказали мы одновременно.
Большевики следили за нами, как росомаха за полевкой. Не моргая и не смягчаясь. Так продолжалось несколько дней. Говорят, росомаху невозможно приручить. Я подозревала, что так же дело обстоит и с большевиками.
– Скорее всего, это связано с изменением режима и увеличением числа охранников, – предположила Мария, когда я поделилась своими мыслями. – Теперь у них двенадцать врагов, которых надо охранять, а не только папа, мама и я.
Из-за бдительного надзора не находилось времени, чтобы поговорить с папой наедине. Поэтому я стойко держала матрешку под корсетом и занималась другими делами, например, мило улыбалась охране, как советовал нам отец. Или писала друзьям домой письма… которые, вероятно, никогда не будут отправлены. Или играла с Марией в карты и домино, каждый раз ловко обыгрывая ее.
Я читала Алексею сказки, имитируя голоса персонажей и строя рожи. Я притворялась, что не замечаю болезненных гримас, вызванных распухшим коленом. Мы играли с его игрушечными солдатиками, выставляя их как солдат Красной армии против либерально настроенной к нам Белой армии.
Я прочла колдовскую книгу на немецком языке от корки до корки, но нигде не нашла рецепта изготовления чернил. С каждым днем Алексей казался все слабее. Доктор Боткин сказал, что за последний месяц брат похудел больше чем на шесть килограммов. Наш нынешний рацион вряд ли поможет ему восстановить вес. Уже не в первый раз я украдкой поглядывала на матрешку. Ничего не менялось. Возможно, мне придется разбить ее, чтобы освободить заклинание.
Тем временем бутылочка с чернилами для заклинаний, нетронутая, лежала в ранце у Заша. Я начала жалеть, что не украла ее. Большевики похитили наши жизни. Это был бы честный обмен.
И все же у Заша была на то причина, и мне хотелось ее узнать. Может быть, он поделится с кем-нибудь. Я не слишком горда, могу и спросить. Смотреть на то, как Алексей борется с болью, лишенный солнечного света, было поистине невыносимо.
– Ты не видела, чтобы здесь использовали или прятали заклинания? – беззаботно поинтересовалась я у Марии, когда мы закончили карточную игру.
– Не увлекайся колдовством, Настя. Только не здесь.
Я перетасовала карты.
– Это для Алексея. Для его колена. – И для моего успокоения. 
– Я ничего не видела. Но если здесь и есть какие-то заклинания, то они, скорее всего, в кабинете Авдеева. Иногда в городе происходят облавы, и вещи свозят сюда.
Ближе к вечеру я присоединилась к доктору, который обрабатывал колено Алексея.
– Доктор Боткин, вы ведь использовали заклинания для исцеления, правда?
Он осторожно надавил на опухшие суставы брата. Тот зашипел.
– Только те, которые покупал. Никогда их не делал.
– Вы не интересовались, как маги получают волшебные чернила? Как их делают?
– Конечно, интересовался. Но сейчас не следует задавать такие вопросы. Эпоха магов завершилась.
Какой скучный ответ. Жизнь любопытного чертенка была куда более захватывающей.
– А что сейчас происходит с колдунами? Они… оставляют свое занятие?
– Большевики охотятся за ними. Заставляют их либо служить Ленину, либо умереть.
– Что Ленин намерен делать с ними?
– Обещает сделать заклинания доступными для каждого. Когда-нибудь…
Я склонила голову набок.
– Звучит не так уж ужасно.
– Это звучит как хорошее решение, да? Простота. Равноправие. Но если заклинания становятся свободными и распределяются поровну, кто платит магам? Как они живут? Как питаются?
Этот вопрос был вызовом. Доктор Боткин, прирожденный учитель.
– А они могут… использовать заклинания, чтобы обеспечить свои потребности?
– Колдовство не дает материальных ресурсов. Владельцы заклинаний не могут их сбыть, потому что советское правительство – единственный законный продавец.
Я начала понимать, к чему он клонит.
– Значит, правительство обеспечит мастеров заклинаний едой. Зато… если маги перестанут работать, новая система выйдет из строя. В конце концов, остается еще одна группа людей – советские вожди, которые решают, кому что достанется. Те, кто не хочет работать, пользуются преимуществами этой системы, а те, кто работает усерднее, не получают никакой выгоды за это.
Мне было всего шестнадцать, но я  видела трещины в предлагаемой системе, которую, как утверждали люди, они хотели.
– Маги должны увидеть этот изъян.
– Так и есть. И именно поэтому большевики охотятся на них.
– А затем убивают их, – проворчала я. Как они поступили с Распутиным.
– Возможно, колдуны взбунтуются. Может быть, они присоединятся к Белой армии и придут нас спасти.
И, может быть, я присоединюсь к ним.
– Давайте не будем обсуждать такие опасные темы, пока царевич еще недостаточно здоров.
– Этот царевич  тоже участвует в разговоре. – Алексей сложил руки на груди. – То, что я прикован к постели, вовсе не означает, что у меня отказали мозги. Мне нравится идея Насти.
Доктор Боткин тяжело вздохнул, но морщинки в уголках глаз выдали его.
– Не переутомляйтесь, царевич. – Он натянул простыню на ноги Алексея. – Вы должны дать отдых колену, даже если почувствуете себя лучше.
– Я отдыхаю больше времени, чем покойник в своем гробу. Я буду осторожен, доктор, но намереваюсь делать все, что захочу.
– Как обычно, – проворчал доктор Боткин, выходя из комнаты и оставляя нас с Алексеем наедине с нашими мыслями.
– Я хотел бы, чтобы какое-нибудь заклинание могло привести к нам Белую армию. – Алексей поиграл с одним из своих маленьких оловянных солдатиков.
Белая армия состояла из либерально настроенных солдат – тех, кто хотел вернуть папу на русский трон. Тех, кто знал, что Распутин не «промывал мозги» маме. Тех, кто понимал, что мы любим свой народ. Они хотели спасти магов.
Я не знала, насколько велика была Белая армия, но ее существование позволяло нам надеяться. Белые достаточно сильны, чтобы вынудить большевиков спрятать нас. Я провела пальцами по выступу на корсете.
– Возможно, существует такое заклинание.
– Может быть, я и не присутствовал при всех ваших с Распутиным разговорах, но даже я  знаю, что такие чары тебе не по силам.
Я фыркнула.
– Какой же ты сегодня сомневающийся. Неужели мои подвиги ничему тебя не научили?
– Я узнал, что ты очень хорошо умеешь прятать яйца в солдатских сапогах.
Я подбросила одного из его игрушечных солдатиков в воздух, а затем поймала правой рукой.
– Белая армия найдет нас, Алексей. Как-нибудь… я им помогу.
И я как-нибудь помогу тебе. 
Я пересекла комнату и встала у закрашенного окна, сделав вид, что смотрю на небо и оцениваю погоду. Поскребла стекло ногтем, но побелка была снаружи. Я перевела взгляд на форточку в верхней части окна – крошечное вентиляционное окошко, используемое в основном зимой. Оглянулась на Алексея, потом на дверь. Никаких солдат в поле зрения. Как можно небрежнее я протянула руку и отодвинула щеколду на форточке.
– Настя…
– Тише. – Я толкнула форточку, и она открылась. Краска снаружи затрещала и осыпалась с краев.
– Тебе нужен свежий воздух.
Едва ощутимое дуновение ветерка коснулось моего лица, и сердце затрепетало подобно крылатой птахе. Я глубоко вздохнула и приоткрыла форточку еще немного, чтобы увидеть, что находится внизу. Мои глаза жадно поглощали открывшуюся картину, а легкие – сладкий запах весны. Вдалеке золотился горизонт, сверкающий под лучами солнца подобно драгоценному камню. Но это великолепие было прервано звуками выстрелов, прилетевшими из центра города. Залп по команде. Расстрел.
Я могла видеть через забор. Передо мной простирался Вознесенский проспект – широкий, мощеный булыжником. Никто не прогуливался по нему, но я представляла себе жизнь, свободу и суматоху на этой холодной, заполненной людьми улице.
Воображала, как Белая армия марширует вверх по холму, перебирается через частокол и стремительно распахивает дверь. Уводит нас в безопасное место. К новой жизни.
Я позволила себе лишь несколько секунд, а затем отошла от окна. Лучше не задерживаться. Мне повезло оказаться в том волшебном мгновении, где открывать форточку еще не запретили. Так что я могла сказать, что не знала о запрете. Но как только он будет  озвучен, вряд ли удастся приоткрыть окно снова, не получив наказания.
Или выстрела.

6

31 мая 

– Смерть тирану!  
– Повесить их!
– Утопить в озере!
Сквозь выбеленные окна ничего не было видно, но крики растворяли мою решимость как горячий чай – сахар. Наши вещи прибыли из Тобольска вчерашним поездом. Нам не разрешалось видеть их до тех пор, пока они не будут тщательно обысканы, расхищены по мелочи, распроданы по дешевке, снова обшарены, отправлены на хранение в сарай и снова обысканы.
– Бедняги, – Татьяна стояла у окна, прислушиваясь к крикам, – они должны получить все что пожелают из наших ценностей.
– Все что они пожелают? – Мама опустила одну из рук, прикрывавших уши. – В этих сундуках – ваши походные кровати и постельное белье. А как насчет посуды из Александровского дворца или соли для ванн твоего папы?
– Ты правда думаешь, что комендант позволит нам использовать эти вещи? – спросила Ольга. – Он уже перенес пианино в свой кабинет. Забрал наш граммофон. Он не даст тебе сохранить английский одеколон, мама.
– У него нет права брать чужое!
– Все, что у нас есть, принадлежит ему, – пробормотала я.
Татьяна разгладила складки на своем простом поношенном платье.
– Людям все это пригодится.
– И что они будут делать с этими вещами? – раздраженно спросила мама. – Заложат! Они не собираются ничего использовать. Кроме того, они избрали советское правительство, которое должно принимать решения за  них. Они продали свою свободу.
Папа вошел в гостиную из спальни, в которой они жили с мамой. Весь его вид воплощал в себе дух смирения.
– Народ не выбирал советское правительство. Вы слышали много выстрелов за это время. Каждый из них означает смерть русского человека, который отказался подчиняться большевикам.
Я слышала выстрелы. Неужели люди за окном хотели именно этого и для нас?
– Они нищие, – сказал папа. – Хотя мы больше не их правители, не царская семья, их нужды всегда останутся нашей заботой.
Он взял свою ежедневную Екатеринбургскую газету и отошел к своему креслу – месту у самого большого окна. Мы так и называли его – «папино кресло».
Ничуть не смутившись, мама спросила:
– А как же моя аптечка? Если Алексею станет хуже, нам понадобится морфий.
Ее пальцы коснулись висков. Алексей был не единственным, кому нужен – и кто использует – морфий. Мамины мигрени и слабое сердце были столь же болезненны, как и его гемофилия.
– Пусть мы и в ссылке, но все же можем обратиться с просьбой. – Папа развернул газету и погрузился в чтение с тем же спокойствием, с каким и говорил.
Мне хотелось бы быть столь же невозмутимой. Казалось, он не испытывал никакой враждебности. Я старалась быть похожей на него, но иногда чудилось, что в глубине моего сердца притаился маленький комочек ненависти, готовый вырваться наружу и поглотить разум.
Мама вернулась в комнату Алексея. Татьяна и Мария снова занялись щенками, а Ольга – шитьем, единственным развлечением, которое у нее было в нашей тюрьме.
Мы с папой остались наедине.
Пока большевистские солдаты разбирались с разгневанными людьми и рылись в наших вещах, мне, наконец, выдалась возможность. Время… пришло?
Я смотрела, как папа читает газету. Неужели и в его груди царило такое же смятение? Он был слишком спокоен, чтобы это стало заметно. Я – слишком упряма.
Вид его фигуры успокоил пылавший в моем сердце огонь – его усы изогнулись под углом, пока он рассматривал содержимое газеты, ноги были скрещены так, как и всегда, когда я находила его читающим в библиотеке. Мы снова вместе.
Наконец он поднял глаза, и его усы зашевелились над едва заметной улыбкой. Глаза сощурились, а мое сердце растаяло, и тепло от него разлилось по всему телу до самых домашних туфель. Папа сложил газету и похлопал себя по колену.
Мне шестнадцать. Изгнанная княжна. Больше не ребенок. Тем не менее, я прошла через комнату и села к нему на колени, обвив руками его шею. Ни возраст, ни гордость, ни пережитый опыт не могли помешать мне любить папу сердцем маленькой девочки. Я поцеловала его в щеку, и так мы замерли на несколько секунд, наслаждаясь обществом друг друга. Я в сотый раз удивлялась, как наша любимая страна могла не заметить его милосердия и потребовать отречения… и даже его смерти.
– Как поживает мой маленький Швыбзик? – спросил папа.
Со времени моего приезда мы почти и не говорили.
Это время принадлежало нам.
– Раскладываю яйца по сапогам тобольских солдат.
Папа провел рукой по лицу, но я все равно уловила проблеск веселья.
– Что же мне с тобой делать?
– Ты позволишь мне остаться у тебя на коленях, и мы будем весь день обсуждать прозу Пушкина.
Мой голос оставался шутливым, но легкое напряжение в его позе подсказало мне, что он понял подтекст.
Меня распирало от гордости. Теперь он знал, что я преуспела в доверенной мне миссии. Мне захотелось рассказать ему всю историю – при чем здесь яйца в солдатских сапогах и как я высунулась из коляски и напугала Ольгу так сильно, что она расплакалась. Мне хотелось рассказать ему, как я подмигнула Юровскому, когда отъезжала от вокзала с матрешкой в корсете.
Но даже если не вдаваться в подробности, он хотел узнать об успехе.
– Ты привезла с собой какие-нибудь повести Пушкина?
– Большинство из них упаковано в наши тобольские сундуки, которые сейчас осматривают солдаты, – я сняла пушинку с его льняной рубашки, – но я привезла одну с собой в поезде, чтобы не умереть со скуки.
– Моя ты девочка!
Я вырвала газету из его рук, развернула ее и закрыла наши лица от взглядов из коридора.
– Что теперь, папа? – прошептала я по-немецки. Из всего спектра доступных языков – русского, английского, немецкого и французского – я сделала вывод, что немецкий большевики поймут меньше всего, если войдут.
Папа выглянул из-за газеты. Я уже знала, что охранников поблизости нет, а собаки тявкают, так что мы в безопасности. На данный момент.
– Ты должна держать ее при себе, Настя. Ее подарил нам с мамой величайший маг Василий Дочкин, когда мы только поженились. Раньше здесь было семь слоев. Каждый слой содержал… – он понизил голос еще, – заклинание.
– Но как ты их открывал? И сколько слоев осталось? И что в них есть? – И почему папа сказал, что это спасение нашей семьи? 
– Каждый слой открывается, когда заклинание готово. Осталось три слоя…
– Гражданин Николай! – крикнул с порога комендант Авдеев.
Меня пробрала дрожь от неожиданности, но хорошо натренированные мышцы удержали тело на месте. Моя тяжесть на его коленях не позволила ему  слишком сильно вздрогнуть. Хорошо, что я держала газету, а то отец скомкал бы ее.
Я небрежно опустила лист, стараясь не показать своего отвращения к обращению, которое использовал Авдеев для папы.
– Добрый день, комендант, – откликнулась я по-русски.
– Ваши сундуки из Тобольска скоро привезут. Я ожидаю их доставки до вечера.
Я спрыгнула с папиных коленей, негодование жгло мне язык, но отец встал и слегка поклонился.
– Хорошо, комендант.
Нет. Нет!  Мне хотелось оттолкнуть от себя папино смирение, снова выпрямить его и напомнить, что правитель – именно он, а не подвыпивший Авдеев. Но именно благодаря скромности он стал таким хорошим лидером для нашей семьи. Мудрый, скромный папа.
Пример для меня.
Я по-прежнему не кланялась. Не могла себя заставить. Еще нет.
Авдеев держал в руках бутылку спиртного, возможно, из нашего сундука. Он отступил в сторону, чтобы дать возможность Зашу и Ивану втащить в комнату сундук с папиными дневниками, затем взял бутылку с собой в кабинет и закрыл дверь.
Заш осторожно опустил сундук. Его пристальный взгляд обжег мою кожу, когда он вернулся к лестнице за другим сундуком. Видимо, ему было трудно сгрузить наши пожитки в доме для ссыльных, ведь это казалось излишеством для простого солдата вроде него.
Но он не понимал ни моей жизни, ни моих потребностей, ни моего воспитания.
А я не понимала его.
Но намеревалась понять.
– Папа, как ты можешь кланяться Авдееву? Ты выше этого человека во многих отношениях. Честь, доброта, родословная…
– Да, но не рост. Я, знаешь ли, гораздо ниже его.
Папа поцеловал меня в лоб и пошел открывать чемодан.
– Я напоминаю себе, что он выполняет свой долг. Он демонстрирует верность стране и людям, которых я люблю. И это то, чему я могу поклониться.
Заш и Иван вернулись с другим сундуком. В тот момент, когда они в третий раз скрылись на лестнице, я опустилась на колени рядом с папой над его сундуком.
– Папа, – прошептала я, – когда матрешка откроется для меня? Когда я смогу ею воспользоваться?
Он просмотрел корешки журналов, но не убрал их.
– Используй ее в самый последний момент.
– Когда?.. – Я прикусила язык, когда вернулся Заш со следующим сундуком. Мама вошла в гостиную и указала солдатам дорогу в маленькую кухню. Остаток дня мы потратили на то, чтобы разобрать свои вещи – по крайней мере то, что от них осталось. Большевики доставили едва ли половину того, что было упаковано.
Остальное они оставили себе.

1 июня 

На следующий день папа впервые вынес Алексея в сад. Мы с Марией танцевали вокруг него, разбрасывая маленькие пригоршни желтых цветов акации, будто бы принося сад к нему на колени. Джой кувыркалась среди сирени, и легкая пыльца из цветков витала в воздухе. Алексей чихнул. Поморщился. Потом рассмеялся.
Я скучала по его смеху.
Мама сидела в инвалидном кресле, широкополая шляпа защищала ее от солнечных лучей. Быть бледной модно, но мы с сестрами запрокинули лица к небу и радовались загару. Он раскрасил нашу кожу веснушками свободы. Мама продержалась всего десять минут, прежде чем ей пришлось удалиться на отдых из-за головной боли. Ольга отправилась читать ей.
Лучше она, чем я. Если бы у меня было заклинание, исцеляющее мамины мигрени, я бы немедленно им воспользовалась. Но поскольку ничего нельзя было поделать, предпочитала оставаться снаружи, пока кто-нибудь другой ухаживает за мамой. Если я задержусь в этом доме хотя бы на секунду дольше, чем необходимо, то задохнусь.
Заш был одним из трех солдат, охранявших сад. Почему я всегда обращала на него внимание? Он что-то шептал уголком рта охраннику Ивану, на которого Мария положила глаз. С тех пор как нашел своего друга, он, казалось, смотрел на нас с меньшим отвращением.
Я позволила себе пройти мимо них, чтобы уловить часть их разговора.
– …удивляюсь таким условиям жизни, – пробормотал Заш.
Иван кивнул:
– Подожди, пока не пробудешь здесь месяц. На это страшно смотреть.
Я обошла сад, не уверенная, о чем именно они говорят – о наших  жилищных условиях или о солдатских казармах. Может быть, и о том, и о другом.
Мария погналась за Джой и в конце концов поймала ее прямо у ног Ивана. Она медленно поднялась, когда Алексей подозвал к себе спаниеля, оставив Марию с ее солдатом смотреть друг на друга.
Иван оживился. А вот Заш напрягся. Я продолжала идти, раздумывая над собственными наблюдениями. Мне нравилось, что она нашла кого-то еще, кто мог бы принести ей радость, но в глубине души меня кольнуло предчувствие.
Комендант Авдеев вошел в сад, слегка покачиваясь, и прислонился к внешней стене, наблюдая за нами налитыми кровью глазами, но не приказал войти. И не велел Марии с Иваном прекратить разговоры.
Разговор с Авдеевым завел папа.
Пришло время сделать то же самое с большевистскими солдатами. С Зашем. Когда я была уже на полпути через сад, Мария заметила меня и протянула руку.
– Настя, иди сюда!
Я усмехнулась и подскочила к ней.
– Это Иван. – Она положила нежную ладошку на рукав его советской формы.
Он поклонился.
– Рад официально познакомиться с вами. – Его глаза сверкали в унисон с яркой улыбкой.
Это был большевик, с которым я могла бы подружиться. Ясно, почему Мария тянется к нему.
– Взаимно, – затем, чтобы вовлечь в разговор Заша, до того как он сбежит, я указала на него рукой. – Это Заш. Он был с нами в Тобольске.
– А, так вы знакомы с этим шельмецом? – тихонько рассмеялся Иван.
– Не больше, чем это необходимо, – быстро добавил Заш, словно не желая, чтобы Иван думал о нас как о чем-то большем, нежели о тюремщике и пленниках.
Иван искоса взглянул на друга. На несколько мгновений он отвел взгляд, чтобы не комментировать резкие слова, но затем, казалось, передумал.
– Откуда вы двое знаете друг друга? – Я указала на мужчин.
Но Иван укротил свою шутливую манеру, уважая очевидное стремление друга держаться холодно.
Скрип дерева разорвал воздух. Ворота палисада открылись, и в них въехал «Руссо-Балт», сверкающий черным под открытой матерчатой крышей. Комендант Авдеев побледнел и оттолкнул от себя папу.
Из машины вылез человек в советской форме. На вид ему не было и тридцати. Он прищурился, глядя на дом. Солнце осветило его молодое дружелюбное лицо. Затем он заметил нас, и все дружелюбие, которое я уловила на его круглощекой физиономии, растаяло в холодном безразличии, которое смотрелось гораздо более естественным.
Авдеев пожал ему руку, потом, понизив голос, указал на каждого из нас по очереди. Он никого не представил, но оперся о стену, словно ища поддержки. Даже в состоянии легкого опьянения он, казалось, знал, что нужно притворяться мужественным. Этот круглолицый человек был очень важен.
Незнакомец оглядел нашу семью, скользнув взглядом по каждому из нас, словно рассматривал цифры, а не людей.
– Как долго они сегодня были на улице?
Авдеев что-то пробормотал в ответ, потом махнул рукой в сторону дома. Новенький кивнул, и они вошли внутрь. Через несколько секунд после того, как они исчезли, Иван тихо и ласково заговорил с Марией.
Заш увеличил расстояние между нами еще на несколько метров. Но я преодолела его.
– Вы знаете, кто это?
Он решительно смотрел вперед, высоко подняв подбородок и выпрямив спину. Я немного приблизилась к нему и мягко окликнула.
– Заш?
Его взгляд метнулся ко мне.
– Он что, новый… охранник? – Мне не нравилось изображать из себя дурочку, но я сделаю все, что понадобится, чтобы получить ответы.
Заш вытащил из-за пояса пистолет и поставил его между нами как баррикаду. Будто я представляла угрозу.
– Возвращайтесь к своим занятиям в саду, гражданка.
Я отшатнулась, инстинктивно подняв руки.
– Я… я прошу прощения.
Он выглядел грозным, свирепым, как и остальные надзиратели, не дававшие нам ни минуты покоя.
– Эй, Заш! – прошипел Иван, оттесняя Марию в более безопасное место, подальше от оружия.
Кто-то подошел сзади и взял меня за руку, заставив резко обернуться. Это был папа – он повел меня тени берез у частокола.
– Новоприбывший – это Александр Белобородов, председатель Уральского областного совета. Скорее всего, он здесь для внезапной проверки. Он уже появлялся через несколько дней после того, как сюда приехали мы с твоей мамой и Марией.
Значит, Белобородов был важным человеком. В одном помещении с ним мы подвергали опасности любого большевика, который отважился бы говорить по-дружески. Скорее всего, Заш пытался защитить себя. Я перевела взгляд на Марию и Ивана. Она опустилась на колени и срезала полевые цветы в крошечном уголке сада, а Иван зачарованно наблюдал за ней.
Белобородов пробыл недолго, но как только он отъехал, Авдеев приказал нам вернуться в дом. В тот день мы больше не выходили в сад. Я подозревала, что его налитые кровью глаза были не слишком благосклонно приняты начальством. Алкоголь солдатам не запрещался, но и не поощрялся в больших количествах. Особенно когда они охраняли императорскую семью, которую одна армия хотела спасти, а другая – убить.

⁂

Утро встретило нас приказом явиться к Авдееву.
Мы встали, переоделись в домашнюю одежду и собрались в гостиной. Я и сестры плюхнулись на диван, а мама, папа и Алексей заняли свободные стулья.
Авдеев стоял в дверях с двумя солдатами по бокам. Он сцепил руки за спиной.
– Отныне подъем в восемь. Вы должны умыться и одеться к завтраку в девять, к этому времени я намерен подходить с проверкой. Вашу одежду больше не будут отправлять в стирку – вам позволено заниматься стиркой самостоятельно. Обед в час дня, а ужин – в восемь.
– А как насчет свежего воздуха и физических упражнений? – спросил папа со спокойной вежливостью.
– Получасовой отдых в саду будет разрешен дважды в день – один раз поздним утром и один раз после обеда.
– Только час? – ошеломленно спросил папа. – Могу я узнать причину столь внезапной перемены в распорядке дня?
– Ваша жизнь в Ипатьевском доме должна быть более похожей на тюремный режим. – Авдеев подчеркнул это жестким взглядом. – Вам больше не позволено жить по-царски.

Следующим утром я встала около восьми и заглянула в свое тайное форточное окошко. Втянула в себя мятежный глоток свободного воздуха, а затем выпустила его в сторону кабинета Авдеева, словно насмехаясь над ним.
В главной комнате я потянула за короткий шнурок возле двери на лестничную площадку, и по другую сторону стены зазвонил колокольчик. Солдат открыл дверь и проводил меня в ванную.
– Доброго утра, – поздоровалась я, стараясь выглядеть дружелюбной. Он не ответил. Я не стала повторять попытку.
Умылась и проигнорировала грубые политические комментарии, нацарапанные на стене более недоброжелательными солдатами. Час спустя мы с семьей сидели за обеденным столом и завтракали чаем с черным хлебом.
«Больше не позволено жить по-царски », – отчеканил Авдеев. Как будто кофе и яйца – показатели царской жизни! Белобородов, должно быть, остался недоволен осмотром.
Папа помолился перед трапезой, и мы взяли себе хлеба. По крайней мере, чай был горячим. Холодный чай даже в жаркий день всегда приводил меня в уныние.
По нелепому контрасту, хлеб и чай нам подавались на прекрасном фарфоре, внося подобие старой жизни в эту новую, грязную. Похоже на один из домашних спектаклей, который я ставила для семьи. Воображаемая принцесса ест на воображаемом фарфоре… в затхлой тюремной камере, лишенной солнечного света.
Мысленный образ заставил меня хихикнуть. Сценарий не казался забавным, слишком уж был близок к истине. Но я уже знала, что, когда мне хочется отчаяться, сил придает своевременное веселье. Впрочем, если я не проявлю осторожность, могу и расплакаться.
Сегодня утром я была осторожна и радовалась улыбке, которая переходила от меня к Алексею, Марии, Татьяне, папе. Она миновала только маму и Ольгу.
Стук сапог Авдеева перекликался со звоном маленьких ложечек по фарфоровым чашкам, помешивающих чай, хотя в нем не было ни сахара, ни лимона. Комендант остановился в дверях и некоторое время наблюдал за нами. Я перестала посмеиваться, но папа с улыбкой повернулся к Авдееву. Мы все последовали его примеру. Мы докажем, что новый режим не может ослабить узы нашей семьи.
Авдеев держал под мышкой сложенную газету. Его светлые волосы были растрепаны, как будто он плохо спал, а потом прошел мимо зеркала. Глаза снова красные. Авдеев был на пути к тому, чтобы отравить себя до смерти.
– А, спасибо, комендант, – встал папа из-за стола, чтобы взять газету.
Авдеев покачал головой, отчего на мгновение пошатнулся, но тут же ухватился за косяк.
– Нет, гражданин Николай. Вы больше не будете получать газет.
Налитый кровью взгляд Авдеева скользнул в мою сторону. Каким-то образом я поняла, что это связано с тем фактом, как два дня назад мы с папой вели тайный разговор за ней. Авдеев, должно быть, прочитал чувство вины на моем лице, потому что выпрямился. Его послание дошло.
– Тем не менее я позволю вам услышать сегодняшнее сообщение местных властей. – Он раскрыл газету. – Все арестованные будут взяты в заложники. – Авдеев поднял голову. Под арестованными  имелись в виду Романовы. – Малейшая попытка контрреволюционной акции в городе приведет к немедленному расстрелу заложников. – Он сложил газету. Затем вошел в свой кабинет и включил граммофон, который раньше принадлежал нам.
Ни единого вздоха. Ни слова. Ни звона столового серебра о фарфор. Только трескучая пластинка предательски вращалась, воспроизводя музыку, которая раньше заставляла нас танцевать. Будто издеваясь над нами.
Потом хлопнула пробка, выдернутая из бутылки дешевой водки.
Нас казнят, если кто-нибудь попытается нас спасти. Если бы в Екатеринбурге скрывались солдаты Белой армии, это наверняка заставило бы их замолчать.
Я первой вернулась к черствому черному хлебу.
– Прости меня, папа, – прошептала я.

5 июня 

– Для чего мы живем, Настя? – Алексей лежал в постели, а остальные члены семьи вышли на улицу, чтобы совершить первую прогулку в саду. Я решила остаться дома и составить компанию брату – не потому что мне не нравился свежий воздух, а потому что хотела позаботиться о нем.
Я осторожно посадила Джой к нему на колени. Она лизнула игрушечных солдатиков, лежавших лицом вниз на его простыне.
– Что ты имеешь в виду?
Алексей пожал плечами и вытащил игрушку из пасти Джой, затем вытер ее чистым уголком простыни.
– Кто я теперь? Даже если нас отпустят и мы поселимся в какой-нибудь деревеньке, затерянной в России… Кто я такой? Я не буду царем. Я не могу быть солдатом из-за всего этого. – Он указал на свое тело. – Почему так важно выжить?
Я попыталась подобрать нужные слова, вместо того чтобы просто отчаиваться от его безнадежности. Вопрос брата был логичным. И был задан… спокойно. Самое меньшее, что я могла сделать, это ответить тем же.
– Я понимаю, почему тебе так тяжело.
Он потерял свой трон. Все, чему он учился, все навыки, обретенные в детстве, больше не имели отношения к его жизни.
– Но для чего живет твой народ, русский народ? У них нет тронов. Не все из них – солдаты. Так что же ты скажешь о цели их существования?
Он по-птичьи склонил голову набок.
– Очень проницательно, сестра. Я полагаю, они живут, чтобы заботиться о своих семьях. Следовать за мечтой.
Он потрепал Джой за ушами, и собака свернулась калачиком под одеялом рядом с ним.
– У меня все еще есть семья. И хотя я болен – всегда болен, – я могу думать о новой мечте. Если папа может, то и у меня получится.
– Цель папы – заботиться о русском народе… даже сейчас. Через любовь, прощение и смирение. Может быть, это и есть признак истинного царя. Вне зависимости от того, есть у него трон или нет.
– Вот  почему ты моя любимая сестра. – Алексей подмигнул мне, и я рассмеялась. Он говорил то же самое каждой из нас, но мне нравилось думать, что в случае со мной он действительно был искренним. – О, и с днем рождения.
Я вздрогнула.
– День рождения?
– Ну… по старому стилю. – Он вытащил небольшой свиток бумаги, перевязанный полотняной лентой. – Полагаю, по новому григорианскому календарю тебе исполнится семнадцать только через тринадцать дней.
Я совсем забыла о своем дне рождения. Когда Ленин изменил календарь с юлианского на григорианский, я перестала следить за большинством дат. Но сегодня, пятого июня, мне исполнилось семнадцать.
Я так долго не брала свиток, что Алексей, наконец, бросил его мне на колени.
– Не думал, что ты когда-нибудь сможешь обойтись без глубокомысленного замечания.
Я приподняла бровь.
– Спасибо, дорогой брат, но я буду праздновать твой  день рождения по григорианскому календарю, который теперь делает меня на тринадцать старше тебя. – Я сняла ленту с плотной бумаги, уже догадываясь о природе подарка, когда он развернулся. – Пьеса?
– Одну ты еще не ставила. Я стащил ее в наш первый день в Тобольске, чтобы приберечь ко дню твоего рождения.
Он привез сценарий сюда, в Екатеринбург, хотя и был болен. Я приняла подарок – короткий одноактный водевиль. Алексей знал, как я люблю смешить людей.
– Это действительно лучший подарок, который я когда-либо получала.
– Хорошо . Ладно. – Он постучал пальцем по бумаге. – Обрати внимание, здесь три роли. Я требую, чтобы ты оставила одну из них для меня.
– Как будто я считаю кого-то другого более достойным.

⁂

Обед представлял собой порцию обычного бульона с небольшими кусочками мяса. Его доставили к воротам из Екатеринбургского Совета. За весь день я ни разу не почувствовала себя насытившейся. А бедная мама-вегетарианка почти ничего не ела, ковыряясь в супе.
Когда Авдеев объявил, что пришло время прогулки в саду, все, кроме мамы и Ольги, бросились на свежий воздух. Я заняла место позади. Когда остальные члены моей семьи спускались по лестнице во главе с комендантом, я сделала крюк…
…в кабинет Авдеева.
В помещении сильно пахло сигаретным дымом и алкоголем. Коробки, бумаги, сундуки, безделушки и мусор заполняли комнату: так могла бы обустроить свою нору большая крыса. Я сморщила нос, но окинула взглядом кабинет. Где пьяный комендант спрятал бы магические предметы?
Я подошла к тумбочке под нашим граммофоном. Маленькая дверца была заперта. Меня охватил трепет. Должно быть, они здесь.
Я заглянула в ящики стола – только бумаги. Перебрала стопку коробок на полу – еще бумаги и пустые бутылки из-под алкоголя.
Под коробкой с папиными дневниками обнаружился маленький ржавый ключик. Почему комендант оставил его здесь?
Он идеально вошел в замок тумбочки. Я слегка повернула его. Клик.  Дверь открылась и… водка. Много бутылок водки.
Никаких заклинаний. Никаких магических чернил. Никаких колдовских книг.
Я закрыла дверцу, заперла ее и с раздраженным вздохом вернула ключ на место.
– Что вы здесь делаете?
Я резко вскинула голову. В дверном проеме стоял Заш. Он скрестил руки на груди, на боку поблескивал пистолет. Как же я его не услышала? Мои органы чувств были в полной боевой готовности. Я попыталась отмахнуться от ситуации, но переступила черту.
– Просто немного пошалила…
– Это больше, чем обычная шалость. Это мятеж.
Я стояла у стола, перебирая отговорки или ложь, но ситуация казалась слишком уж серьезной. Когда импровизация не может спасти тебя, лучше всего сказать правду. Честность была самым эффективным – и самым опасным – оружием.
– Вы совершенно правы. – Мои руки безвольно упали по бокам. – Это не озорство. Но я не пытаюсь бунтовать. Я хочу позаботиться о своей семье.
– Что, они не могут обойтись солдатским пайком, как все мы?
Я практически ощущала вкус горечи в его фразе. Произнося следующие слова, я не смотрела ему в глаза.
– Алексей болен. Я надеялась найти исцеляющее заклинание, которое могло бы помочь ему.
Разговоры о заклинаниях могли послать пулю в мое сердце, но у Заша были свои колдовские секреты, поэтому я пошла дальше.
– Я знаю, что это запрещено, но он мой брат. У нас отняли все. – У меня перехватило горло. – Остались только мы сами. Можете ли вы винить меня за то, что я хочу сделать все возможное, чтобы моя семья не страдала?
Я ожидала встретить его жесткий взгляд снова, но холод исчез. Заш глубоко вздохнул.
– Нет . Я не могу винить вас за это. Если это правда, то, вероятно, это единственное, что у нас с вами есть общего.
Я медленно направилась к выходу. Он отступил в сторону, чтобы выпустить меня, и закрыл за мной дверь. Я развела руки.
– Если вам нужно меня обыскать, пожалуйста. Я уверяю, что ничего не брала.
Он провел быстрый обыск, хотя все то же негласное правило не позволяло ему заглянуть туда, где лежала матрешка.
– Готово, – выпрямился он.
Я сложила руки перед собой, по-настоящему униженная. Нечасто мне приходилось попадаться на своих проделках.
– Вы… вы скажете коменданту Авдееву?
– Это мой долг.
– Но, возможно, вам не нужно говорить ему об этом немедленно , верно? – Я попыталась осторожно улыбнуться. Если не смогу убедить его сохранить тайну, придется пригрозить, что открою его секрет. Но шантаж большевистского охранника – мое последнее средство.
Заш выглядел раздраженным.
– Я отведу вас в сад.
– Конечно.
Я последовала за ним вниз по лестнице. Ладони вспотели от того, что могло ожидать меня в саду. Отведет ли он меня прямо к Авдееву?
– Почему ваш брат всегда болеет? У доктора в распоряжении множество лекарств.
Капля морфия и несколько других средств – под этим Заш подразумевал «множество»? И все же я ухватилась за этот разговор.
– Его кровь… Она не сворачивается, поэтому любой порез или ушиб может быть смертельным. Это называется гемофилия.
Мы вышли в освещенный сад, и я вдохнула свободу. Заш остановился на краю лужайки. Я тоже. Он нахмурился, глядя на меня.
– Когда он заболел?
Ой. Теперь пути назад не было.
– С рождения. Она скрывается в нашей родословной. Мой дядя умер в детстве от той же болезни. Мы… – Я заломила руки. Слишком много правды выплывало наружу, но я не могла остановиться. – Мы держали это в секрете от общественности. Алексею предстояло стать следующим царем. Люди обожали его, но не понимали, что его слабое место скрывается в организме. Если бы они знали, то сочли бы его неподходящим правителем.
– Вы не очень-то доверяли своему народу.
Я сложила руки на груди.
– Вас не удивляет, почему ни одна из нас, четырех сестер, не вышла замуж и даже не была помолвлена? Потому что некоторые дворяне слышали о болезни Алексея, и хотя не знали подробностей, они считали всех нас, девушек, инфицированными. Они отказали нам в нашем будущем из-за собственных домыслов.
Заш поднял бровь.
– Если бы вы открыли им правду, они бы этого не сделали.
– Вы не очень-то хорошо знакомы с аристократами, – фыркнула я.
– А вы не очень-то хорошо знакомы с простым народом.
Я могла бы ответить ему: «Мы хотели бы ближе познакомиться». Я могла бы вспоминать о своей жизни, полной путешествий и дворцов, с какой угодно нежностью, но между нами, братьями и сестрами, всегда присутствовала обреченность. Понимание, что нам никогда не оказаться снаружи . Не удастся познакомиться со своим народом. Не разрешено посещать гуляния. Не позволено жить, учиться или познавать мир за пределами нашей семьи. И все это – безапелляционные требования мамы.
– Вам лучше присоединиться к своей семье до того, как закончится время прогулки. – Заш подтолкнул меня локтем вперед.
Я была так удивлена его прикосновением, что чуть не подпрыгнула. Но не раньше, чем поблагодарила.
– Спасибо, Заш.
– За что? – проворчал он.
Я ничего не ответила. За то, что поговорил со мной. И… за то, что я надеюсь сохранить свою тайну. 
Прошло три дня, а Авдеев все еще ничего мне не сказал. Я могла только догадываться, что Заш решил не докладывать о моем вторжении. Это означало, что мне не придется его шантажировать. И, возможно, это означало, что мы становимся… друзьями?
Бурчание в животе прекратилось, когда я поела. Но даже собирая остатки бульона из тарелки, я все еще чувствовала, что наполнена лишь воздухом.
– Это недопустимо! – возмутился доктор Боткин. – Даже находясь в изгнании, вы не должны голодать. Царица и царевич никогда не излечатся в таких условиях.
Мама больше не вставала с постели, даже чтобы выйти в сад. Ее деревянное кресло-каталка оставалось в распоряжении Алексея. Хоть он и получал удовольствие от того, что его ежедневно катают по саду, все же с каждым днем брат становился все слабее. Мне нужны были чернила для заклинаний. Но я не смогла бы украсть их у Заша, даже если бы захотела: вокруг полно большевиков. А у Авдеева нет чернил. Матрешка оставалась запечатанной. Я чувствовала себя совсем беспомощной.
Особенно скучно становилось по утрам, когда мы отсчитывали минуты до одиннадцати, до позволения выйти наружу. Папа читал и перечитывал небольшую стопку книг, доставленных в его и моем чемоданах. Иногда он читал вслух, и я впитывала его голос так, как мне хотелось бы впитывать солнечный свет.
Мария, Татьяна и я играли во французскую карточную игру безик до тех пор, пока я могла сдерживать желание разорвать карты в клочья и закричать. Ольга успокаивала маму, сидя у ее постели, а Алексей играл с оловянными солдатиками на маленькой модели корабля, которую ему вернули. Часто я присоединялась к нему просто потому, что оловянные солдатики казались более веселым развлечением после бесконечных карт.
Однажды утром мы проснулись от шума пилы, молотка и какого-то скрежета. На прогулке в саду мы увидели причину звуков. Большевики строили второй забор из бревен. Выше, длиннее, надежнее, вокруг маленького частокола. Заш помогал таскать бревна и удерживать на месте, пока другие связывали их. Я не знала, почему они решили, что мы нуждаемся еще в одном ограждении. Мы не сделали ничего, что служило бы оправданием дополнительных мер безопасности, разве что похудели из-за скудного рациона.
Я продолжала смотреть в маленькое форточное окошко в течение следующих нескольких дней, хотя большая часть обзора перекрывалась новым частоколом. Без газет, без вида из окна мы не знали, в каком состоянии находится страна и продолжает ли Белая армия сопротивляться большевикам.
Но через пару дней ворота распахнулись, и на пороге появилось двадцать новых солдат. Они несли свои ранцы и устраивались в уже тесном Ипатьевском доме, добавляя запахи пота и сигаретного дыма.
Еще надзиратели? Второй забор? Изнутри мы не представляли никакой угрозы. Оставалась лишь одна логичная причина, по которой большевики могли бы усилить охрану: существовала угроза извне.
Белая армия шла нам на выручку.

7

– Очередность смены караула изменилась  .
Мария, которая сидела рядом со мной, скрестив ноги, на восточном ковре в спальне, вскинула брови.
– Со всей этой дополнительной охраной им пришлось кое-что поменять, и угадай, кто теперь дежурит на нашей площадке через день?
– Хм… непросто. – Я перетасовала две колоды карт в настроении, не слишком подходящем для безика. – Иван?
Мария показала язык. То, как она говорила об этом парне, выходило за рамки флирта. Она ступила на опасную территорию, но я не знала, что с этим делать. Подобное может произойти с любой из нас. Чем сильнее мы изголодались по доброте, тем больше цеплялись за любую ее крупицу.
Нам приходится присматривать друг за другом. Мне нужно присматривать за ней.
– Будь осторожна с этим большевиком. – Я сдала по восемь карт и перевернула козырную.
– В том-то и дело: я не думаю, что он один из них, – приглушенно откликнулась она, поднимая свои карты. – Он пришел с местного завода, как и новые охранники. Никто из них на самом деле не воевал. Думаю, Авдеев собрал всех, кого только смог.
Я и правда заметила менее выраженную враждебность новых солдат, благодаря чему и большевики, которые были здесь с самого начала, смягчились. Вероятно, новенькие вступили в армию ради денег, а не из-за большевистских устремлений.
– Откуда ты знаешь, что они с завода?
– Спрашивала у Ивана.
– Только не будь слишком  дружелюбной.
– Почему бы и нет? – Она бросила карту в центр ковра между нами, затем понизила голос. – Если Белая армия действительно собирается освободить нас, не лучше будет, чтобы некоторые из этих солдат сочувствовали нам?
Мое молчание означало согласие.
– Я только хочу сказать, что нам не нужна вереница разбитых – или ревнивых – сердец в рядах солдат с оружием. – Я побила ее козырь и забрала взятку.
Мария разыграла свою следующую карту более удачно.
– Тогда мы убедим их не использовать оружие. – Она раздраженно встала и направилась к лестничной площадке.
Позвонила, и Иван открыл дверь. Вероятно, Мария вышла из комнаты, чтобы сходить в уборную.
На следующий день пошел дождь, и мы не вышли в сад. Мысль о возвращении в туманные белые комнаты казалась невыносимой. Мой разум лихорадочно пытался ухватиться за какой-нибудь источник грядущей надежды или радости. Тогда, в Тобольске и Александровском дворце, это была бы озорная проделка. Шалости здесь слишком тесно переплетались с неподчинением, особенно учитывая, что солдат стало больше. Но я могла бы поставить спектакль.
Как в Тобольске.
Теперь у меня есть новая пьеса, а завтра воскресенье. Спектакли всегда лучше, если в них задействовано несколько актеров, поэтому я с улыбкой поспешила в комнату брата.
– Алексей, время пришло…

⁂

– Миссис Чугуотер, я должен запихнуть вас в чемодан и отдать носильщику! – Я топнула ногой, одетая в халат, изображая сварливого мужа настолько хорошо, насколько могла. Одноактный спектакль подходил к концу. Алексей играл роль носильщика, покорно следуя за мной в инвалидном кресле, со свертками на коленях.
Мария – миссис Чугуотер – скрестила руки на груди, наконец-то нарядившись в расшитое бисером платье.
– Ты такой болван, что я чуть не перепутала тебя с багажом.
Зрители посмеивались. Краем глаза я заметила веселые улыбки на лицах папы, мамы, Татьяны и Ольги. Даже Авдеев и несколько охранников пришли посмотреть. Я старалась не слишком сосредотачиваться на Заше и Иване, наблюдавших за нами из угла.
– Вот почему, дорогая миссис Чугуотер, вы можете сами нести свои  чемоданы! – я бросила два пустых чемодана к ее ногам и чуть не упала, влекомая инерцией. Халат взлетел вверх, обнажив папины теплые шерстяные кальсоны, сбившиеся в кучу на моих ногах. Я с притворным ужасом одернула халат, для публики это было уже слишком.
Они взревели от смеха, и я не могла не насладиться такой ярой реакцией. Даже мама смеялась больше, чем, насколько помню, в прошлом году. Наконец-то я почувствовала себя полезной. Словно помогала исцелять свою семью, пусть даже только их души.
Мы закончили последние строки, и аплодисменты были самым счастливым звуком, который я слышала со времени последнего бодрого смеха Алексея. Я поклонилась с преувеличенным изяществом. Даже Авдеев захлопал в ладоши.
Выпрямившись, я заметила, что Заш наблюдает за мной. С момента нашего разговора об Алексее его поза больше не кричала «враг». Не то что у других.
Я подумала о своих предостережениях для Марии – не слишком привязываться к Ивану. Но, возможно, она была права. Может, дружелюбное отношение к некоторым охранникам заставит их посочувствовать. Это могло бы помочь нам пережить изгнание.
Я улыбнулась Зашу.
Он улыбнулся в ответ.
И у меня внутри вспорхнул целый рой бабочек.
О боже мой! Это была ужасная идея.

8

Когда мы спускались по лестнице в сад, после того как буря утихла, я услышала голос доктора Боткина, доносившийся из кабинета Авдеева. Я не могла разобрать слов, но он был непреклонен. Даже напорист. Может, у него неприятности с комендантом?
Я оторвалась от родных, чтобы прижать ухо к двери, но папа, который шел позади, взял меня за руку и повел вниз по лестнице.
– Оставь, Настя.
В моем воображении крутились все мыслимые варианты – возможно, большевики собирались избавляться от каждого из нас по очереди. Начиная с доктора Боткина. Потом Анна, все слуги… пока, наконец, не примутся за семью Романовых.
Мы вошли в сад, и я жадно окунулась в солнечный свет. Сердце уже тревожно колотилось от ожидания крика Авдеева, отправляющего нас обратно в дом.
Еще немного.
Еще минута.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. 
Меня не заботили возможные солнечные ожоги. Было все равно, что ветер спутает мои волосы. Не волновало, что люди по ту сторону частокола могут выкрикивать ругательства в наш адрес. Мне просто хотелось подышать свежим воздухом. Дыхание. Свобода.
Из Нижнего города донесся выстрел. Я слышала по крайней мере один каждый раз, когда мы посещали сад. Кого-то за что-то казнили. По-большевистски. Выстрелы звучали чаще, чем церковные колокола.
Папа прогуливался, словно впитывая свободу, несмотря на отвратительные звуки, тогда как Мария хотела утомить себя на вольном воздухе и напиться им вдоволь. Отец попросил больше времени на улице. Авдеев отказал. Тогда он попросил коменданта разрешить помогать с садом, с дровами, с хозяйством.
И снова тот сказал «нет» между глотками водки.
В этом не было никакого смысла, кроме как мучить нас.
Еще один отдаленный выстрел со стороны города прорезал воздух. Я вздрогнула. Поначалу трудно было осознать, что каждый залп означал смерть человека, не согласного с требованиями большевиков. Но чем чаще подобное происходило, тем больше я в это верила. Насколько мы знали, это мог быть один из солдат Белой армии, направлявшийся к нам на выручку.
– Папа, что с нами будет? – Я подозревала, что он также услышал мой невысказанный вопрос: «Будем ли мы спасены ?» Мы стремительно приближались к голодной смерти. Даже с редким утренним какао наши тела едва повиновались командам мозга, виной чему – диета из бульона, редких котлет и хлеба.
Мы исчезали – и из сердец народа, и из наших собственных отражений в зеркалах. Мама по-прежнему не выходила на улицу. Она едва могла встать с постели из-за головной боли и плохого питания.
– Наша единственная надежда – это освобождение или смягчение сердец.
Он верил, что большевики – если они добьются своего, – будут держать нас здесь, пока мы не сгнием. Или убьют, прежде чем дело зайдет так далеко. До этого момента я цеплялась за надежду, что, может быть, они все-таки отправят нас в заброшенную деревушку, лишенных богатства и титулов, но живых, чтобы мы затерялись среди крестьян.
Даже эти смутные грезы теперь таяли.
– Можно ли смягчить их сердца?
– Не тебе их смягчать. От тебя зависит только кротость твоего сердца. Солдаты служат своей стране так же, как они служили бы мне, если бы я все еще был царем.
Я в это не верила. Если бы они были верны папе, то не участвовали бы сейчас в его изгнании и надвигающейся смерти. Я позволила себе скользнуть взглядом по Зашу. Они с Иваном дежурили по очереди, в саду или на лестничной площадке. Заш наблюдал за нами, как пустельга.
Возможно, после нашей вчерашней улыбки он почувствовал себя обязанным вернуться к официальной холодности. Почему он так боится проявлять доброту?
Я отвернулась, чтобы он не мог читать по моим губам.
– А как же матрешка? Когда мы сможем ею воспользоваться?
На этот раз никаких кодовых слов. Сегодня утром я вытащила игрушку из тайника в корсете, но она все равно не открывалась, как бы сильно я ее ни крутила. Заклинание еще не было готово.
Папа остановился в дальнем углу, и я почувствовала на себе взгляды охранников.
– Настя, это как бриллианты в твоем корсете. Тот момент, когда мы используем заклинание, покажет, что мы бросаем вызов новому правительству. Это говорит о том, что мы несговорчивы. Использование заклинания вполне может спровоцировать нашу казнь. Вот почему, даже если она откроется, ты должна использовать ее только в самый последний момент.
Я подумала о Юровском, коменданте, который чуть не отнял у меня матрешку в Тобольске. Прикоснулась к груди, убедившись, что она все еще там.
– Заклинание не всегда действует так, как мы могли бы ожидать. Мы с вашей мамой использовали один слой чар, когда она была беременна Алексеем – просили, чтобы ребенок оказался мальчиком, чтобы у меня появился наследник. Мы не ожидали, что у нас будет ребенок с гемофилией, который, вероятно, не проживет достаточно долго, чтобы править.
– Полковник Николай! – крикнул Авдеев из окна над нашими головами. Я впервые услышала, что он использовал настоящее звание папы после отречения.
Отец посмотрел вверх.
– Да, комендант?
– Продолжайте прогулку… М-м-м, но прекратите разговаривать. – Опять напился.
Папа слегка поклонился.
– Как пожелаете.
Мы продолжили нашу прогулку, но не раньше, чем папа пробормотал:
– Я подозреваю, что матрешка откроет тебе заклинание в тот день, когда Белая армия спасет нас.
Он отстранил меня локтем. Чтобы избежать дальнейших подозрений, я оставила его и присоединилась к Марии в тени одной из берез. Она лежала на спине, удобно устроившись у ног Ивана. Тот бросал вверх маленькие лепестки сирени, а Мария пыталась поймать их пальцами, пока они не попадали в лицо.
Она хихикала, да и Иван не переставал смеяться. Чем больше он хохотал, тем более каменным становилось лицо Заша. Не прекращая ронять лепестки, Иван толкнул его локтем.
– Если ты не способен справиться с весельем, иди охраняй куда-нибудь в другое место.
– Я здесь, чтобы охранять тебя , – огрызнулся Заш.
Решив поддержать шутливое настроение, я подняла руки, как боксер.
– От чего же? От хрупких женских кулачков?
Он отвернулся, ничего не ответив. Мои руки упали вниз. Мне требовался намек, что они имеют в виду.
Иван распахнул глаза.
– У Заша сложилось впечатление, что ваши голоса сирен промывают  нам мозги.
– Что? – фыркнула я и рассмеялась над нелепым суеверием, но чем дольше Заш стоял с бесстрастным лицом, тем больше улетучивалось мое веселье. Я осторожно шагнула к нему.
– Я не совсем понимаю, что Иван имеет в виду, но… мы не в силах сделать это, Заш.
Откуда у него такая идея? Может, потому, что он видел, как я искала заклинания в кабинете Авдеева?
Иван погрозил мне пальцем.
– А это именно то, что сказала бы сирена. Особенно под охраной…
– Иван. – Замечание Заша ударом грома рассекло легкомысленную атмосферу.
Я сложила кусочки головоломки вместе.
– Из-за Распутина? – Сколько бы мама ни убеждала нас не упоминать этого имени, люди все равно знали о нашей с ним связи.
При этих словах Мария села, и мы все четверо помрачнели.
– Вы думаете, что мы можем контролировать ваш разум из-за мага?
– Он бывал в вашем дворце чаще, чем сам царь. – Заш поднял брови, намек был ясен.
Острая несправедливость болезненно пронзила мою грудь.
– Вот как вы думаете? Что Распутин промыл нам мозги? Манипулировал нами? Научил нас контролировать других людей? – Сад казался пугающе тихим из-за возмущения в моем голосе. Но, возможно, так казалось, потому что я ничего не слышала, кроме злого пульса в ушах.
– Он. Вызвал. Революцию! – Лицо Заша залилось краской. – Как вы думаете, почему народ взбунтовался? Никто больше не мог доверить вашему отцу управление страной.
Мария вскочила с травы.
– Это просто смешно. Пойдем, Настя.
Тот факт, что она была готова уйти от Ивана, предельно ясно показал, насколько она расстроена. Но я твердо стояла на месте.
– Нет. Мне хочется понять. Я полагала, даже простой человек знает, что мастерство заклинаний не работает таким образом.
– Тогда почему Распутин постоянно находился во дворце?
– Чтобы исцелить Алексея от травм! Он был единственным, кто мог это сделать! – Жгучие слезы, скорее от разочарования, чем от горя, норовили вырваться наружу. Как мог Заш не понимать, особенно после того как я рассказала ему о болезни Алексея?
– Вы действительно верите, что он приходил только ради вашего брата? – Голос Заша звучал сочувственно. – Ваша мать обожала его. Газеты публиковали ее письма. Мы читали, что она ему написала. Все знали, что она посещала его резиденцию. Одна.
Я видела эти письма. Намеки Заша доказывали, что сплетни стали более влиятельным монархом, чем мой здравомыслящий папа. И я ничего не могла сделать, дабы что-то изменить.
– Вы читали пропаганду, Заш, но мы  там жили. Мы видели это изо дня в день. И все, что у нас есть – лишь наши голоса, чтобы говорить правду … если вы готовы слушать, не думая, что мы пытаемся контролировать ваш разум.
Все замолчали и глубоко вздохнули. Иван изобразил слабую улыбку, словно призывая Заша ответить на это.
Когда мой оппонент открыл рот в следующий раз, он заговорил мягко, словно стараясь не обидеть меня.
– Может, Настя, вы были слишком близко, чтобы рассмотреть то, что видела вся страна.
Я с шумом втянула в себя воздух. Дважды. Я не позволю  ему порочить мамину репутацию. Но спор в этом месте не зайдет слишком далеко. Поэтому я сделала еще один глубокий вдох и собрала все возможное смирение.
– Я хочу понять. Услышать вашу точку зрения, Заш. Спасибо, что выслушали меня.
К тому времени, когда закончила, я действительно поверила собственным словам. Мария успокоилась и снова опустилась на траву, а полуулыбка Ивана превратилась в полноценную. Заш кивнул мне так, будто никогда и не изображал из себя камень. Еще один шаг вперед. Еще одно семя понимания.
– Как там Алексей? – спросил Заш, пытаясь смягчить напряженные последствия нашего спора.
Я качнула головой.
– Не лучше, он почти не спит из-за боли. Лекарств доктора Боткина недостаточно. – Я позволила намекам повиснуть между нами, как легким ветвям березы, колышущимся на ветру. Мне нужны чернила для заклинаний .
Заш больше ничего не сказал, и я присоединилась к Марии на траве. Наше садовое время давно истекло, но Авдеев еще не звал, и я впитывала в себя все, что могла. Я смотрела вверх, в тайный мир листьев, ветра и осколков синевы.
Мария сцепила руки за головой. Мне хотелось сказать что-нибудь легкое, доказать Ивану и Зашу, что мы можем двигаться дальше и не таить горечи. Листья кружились над нами.
– Из этого дерева получились бы прекрасные качели, – задумчиво произнесла я, жалея, что ветер не треплет меня, как эти листья над головой.
– Я почти не помню, каково это – качаться. – В голосе Марии слышалось отчаяние. Она, как и прежде, осталась впечатлительной.
Поэтому я перекатилась на бок и сделала то, что, насколько знала, должно взбодрить ее.
– Иван, чем вы любили заниматься летом, когда были малышом?
Иван вздрогнул. Я улыбнулась и на миг взглянула на Заша, который внимал разговору. Это лучше, чем ничего.
– Я был непослушным, – сказал Иван. Мария просияла при этих словах. Ничто не делает солдата красивее, чем истории о его опасных выходках. – К хорошему поведению можно было отнести лазание по деревьям. Еще я собирал ягоды в лесу.
– Мы тоже так делали! – Теперь я уже сидела на траве, переполненная воспоминаниями о нашем детстве в Александровском дворце.
– Ах, но Иван не был окружен золотыми воротами, – проворчал Заш, давая выход своему раздражению.
Я заставила себя не хмуриться и вместо этого подумала о том, откуда мог появиться этот упрямец.
– Вокруг, конечно, были ворота, но папа ценил волю и приключения. – Мой голос становился все более взволнованным, когда я вспоминала те дни. – Мы разбили лагерь, и он научил нас разводить костры. Мы помогали ему рубить дрова на зиму. Учились готовить, работать и лечить раны.
Я хотела, чтобы Заш знал: мы никогда не считали себя выше своего народа.
– Он воспитал нас так, как только мог в нашей ситуации, как, я уверена, и ваши родители.
– У меня не было родителей. Не думайте, что вы в курсе моего воспитания.
Я закрыла рот на замок. Мария перевела взгляд с Заша на меня, глубоко вздохнула и продолжила разговор с Иваном.
– А что было, когда вы плохо себя вели, Иван?
– О таких вещах не стоит рассказывать в присутствии великих княжен.
Мы засмеялись. Мария откинула с лица прекрасные каштановые волосы, и ветер подхватил их так, что она могла бы угодить прямо на обложку журнала.
Заш расслабился – словно принося физическое извинение за свое раздражение.
– Заш? У вас были какие-нибудь любимые летние развлечения? – я произнесла это самым добрым и заинтересованным тоном, пытаясь показать, что наши воспоминания могут иметь не так уж много отличий.
Он схватил наживку, вернее, поддразнил меня и сдался.
– Плавал. Рыбачил. Ел строганину. Проводил дни на берегу реки. Готовил мясо на костре. – По мере того как он говорил, его речь становилась все более расслабленной. Ностальгической. Путь к детству, свободному и вольному. Как он оказался большевиком? – Вот что такое лето для меня.
– Я никогда не готовила себе мясо на костре. – Мой рот наполнился слюной при мысли о жирной баранине, пропитанной специями, зажаренной на ободранной ветке или вертеле.
Заш улыбнулся какому-то воспоминанию, которое оставалось недоступным для меня.
– Значит, вы еще не жили.
– Назад в дом! – крикнул Авдеев с порога.
Я перевела взгляд на папу. Как и ожидалось, он послушно поднялся, подхватив двух собак Татьяны. Та подтолкнула мамино кресло с Алексеем.
Иван помог Марии подняться на ноги. Я вскочила прежде, чем Заш почувствовал, что ему придется сделать то же самое. И мы все отступили в дом, как закованные в кандалы покорные рабы. Но вместо воображаемых цепей на этот раз я несла на плечах трофеи победы.
Разговор оказался нелегким, но каждый раз общаясь с Зашем, я немного больше начинала понимать, почему он был так зол на нас. И как только я смогу развеять эти недоразумения, уверена, мы найдем союзников, которые помогут нам бежать.

11 июня 

– Боткин, вы спаситель! – Слабый мамин голос тронул наши сердца. Наш любимый доктор поделился с Авдеевым профессиональными опасениями о нашем здоровье, и комендант разрешил ему попросить сестер местного монастыря помочь с питанием.
Корзины с яйцами, молоком, сливками, мясом, колбасой, овощами и пирогами прибыли к воротам Ипатьевского дома, несомые монахинями. Комендант Авдеев забрал большую часть для себя и своей охраны, но каждый кусочек, который мы получали, был для нас дороже драгоценностей в нижнем белье.
Папа молился над каждым ломтиком, прежде чем разделить все поровну.
Это стало обычным делом, и я была так признательна сестрам, что написала им длинное благодарственное письмо. Постояла у двери на лестничную площадку несколько минут, но так и не позвонила в колокольчик. Отдаст ли Авдеев им мое письмо? Трудно представить, что он это сделает. Если нет, я мало что потеряю, но попытаться стоит. Сегодня мое воодушевление невозможно было подавить.
Я дернула за шнур. Дверь открылась, и я оказалась лицом к лицу с Зашем.
– О! – Я отступила назад, сердце неуклюже подпрыгнуло. – Здравствуйте.
– Добрый день , – ответил он. Хороший день .
Теперь, после нескольких дней правильного питания, мне было так весело, что я практически сияла.
– У меня есть письмо для сестер.
Что-то изменилось на его лице – появилась не улыбка, а какая-то теплота.
– Они очень щедры.
Я была уверена, что он оценил принесенные продукты так же высоко, как и мы, поскольку Авдеев утверждал, что его солдаты тоже нуждаются в пропитании.
– Мы так признательны.
Я думала о том, сколько этих солдат занимали свои посты, потому что им нужны были деньги. Как все они теснились в подвальных этажах Ипатьевского дома – гораздо более душных, чем наши пять комнат? Несмотря на то, что над нами довлел тюремный режим, мы, вероятно, выглядели избалованными в их глазах.
Я протянула руку и коснулась Заша.
– Благодарю вас за то, что вы служите нашей прекрасной Родине. Я знаю, что наше положение могло бы сделать из нас врагов, но вам я столь же благодарна за преданность, как и сестрам за щедрость.
Тепло исчезло с его лица, сменившись маской безразличия, но я все поняла. Комплименты проглотить труднее, чем сухой черный хлеб, который мы раньше жевали на завтрак.
Я вспомнила один из стихов, которые папа читал нам из Библии, – что доброе слово отвращает гнев. У меня это не очень хорошо получалось, но, когда удавалось выдавить комплимент или любезность, я всегда видела результат.
В эту минуту мне хотелось, чтобы Заш услышал искренность и понял, что я не обижаюсь на него за то, что он вынужден исполнять приказы Авдеева.
Я постучала в дверь кабинета коменданта, Заш стоял рядом со мной. Она была заперта. Я постучала еще раз, и изнутри донеслось ворчание.
Заш протянул руку.
– Я отдам ему письмо, когда он… когда он освободится. – То есть когда протрезвеет.
– Спасибо, – я передала письмо Зашу и развернулась, чтобы пойти в нашу тюрьму, но тихий шепот солдата заставил меня остановиться.
– Недавно в городе была облава, и кое-что доставили в комендатуру. Возможно… возможно, вам стоит попробовать поискать еще раз. Чтобы помочь брату.
Я стояла, открыв в удивлении рот, опираясь рукой о дверную ручку. Он имеет в виду… У Авдеева появились чернила для заклинаний?
– Может быть, завтра, – закончил Заш, все еще не глядя мне в глаза. Затем, уже громче, он скомандовал: – А теперь возвращайтесь в свои покои, гражданка.
Я повиновалась, не уверенная в том, что только что услышала. Не веря, что слова исходили из уст Заша. А потом вдруг закружилась голова от их смысла. Папа был прав – если цепляешься за надежду, будь готова к неожиданностям.
На следующий день я стала нервничать. Заламывать пальцы. Скручивать салфетки. Пощелкивать большим пальцем по книгам, чтобы услышать шелест страниц. Дурачиться с Джой до тех пор, пока не довела ее до крайнего возбуждения. Она была настолько напряжена, что даже не могла лизнуть меня в лицо.
Наконец, время пришло.
Иван и Заш проводили нашу семью в сад, а я отстала. Заш не подал никакого сигнала, но я слышала голос коменданта снаружи, а это означало, что его кабинет пуст.
Словно тень, я проскользнула внутрь и захлопнула за собой дверь. Его кабинет выглядел почти так же, как и в прошлый раз, только пустых водочных бутылок теперь стало вдвое больше. Я не знала, где искать. Никаких новых сундуков. Никаких новых бочек или ящиков.
Но потом, осматривая грязные полки, я увидела…
Круглый деревянный сосуд с серебряной росписью и крошечной пробкой, заставившей меня предположить, что в нем духи. Чернила для заклинаний Заша.
Никаких вещей с облавы Авдеев не получал. Он, вероятно, ничего об этом не знал. Заш… Это он положил сюда свой пузырек с чернилами для заклинаний. Для Алексея.
У меня перехватило горло, я схватила флакон и выскользнула из кабинета буквально через две минуты после того, как вошла. И мне захотелось плакать. Потому что эта доброта – доброта Заша – взволновала меня.
Я никогда не смогу отблагодарить его должным образом. Он не знал, что я в курсе, что это была его  бутылка чернил для заклинаний. Заш не понимал, что я осознавала, как он рисковал своей собственной шеей, протаскивая ее в кабинет Авдеева для меня. Почему? Зачем ему это делать?
Возможно, это был какой-то коварный план. Но наше общение, исполненное надежды на понимание, не позволяло поверить в подобное. Заш сказал, что единственное общее у нас, – готовность сделать все, чтобы помочь любимому человеку.
Он видел боль Алексея и горе, которое она причиняла всем нам.
И хотя мы оставались пленниками под его надзором, Заш чувствовал сострадание. Он показал мне это сегодня. И я обожала его за это.

9

Я начертила чернилами заклинание   прямо на колене Алексея. Остальные члены нашей семьи заканчивали ужин в столовой. Это было единственное известное мне заклинание, поэтому я быстро справилась с ним. Алексей не спускал глаз с двери, стараясь держаться как можно тише.
Рисуя магическое слово на бледной коже брата, я напевала мелодию, которой научил меня Распутин, и сосредоточила все свои мысли на заклинании облегчения. Настоящие чары сочетали в себе правильное слово, должную концентрацию и верную мелодию. Какая-то часть меня хотела попробовать найти новое слово – то, что не только облегчит боль, но и решит проблему, – но я даже не знала, с чего начать.
Положив ладонь на символы, закрыла глаза и продолжала напевать. Это была короткая мелодия – Распутин всегда подчеркивал, что магия заклинаний – смесь чернил и мастерства. Что-то проснулось во мне, пока я напевала. Какое же удовольствие делать это! Учиться, помогать…
Если мне не быть княжной, хочу стать магом. И сейчас больше, чем когда-либо.
Чернила под моей рукой шевелились, как нетерпеливый червяк. Приведенные в действие. Готовые к использованию.
– Облегчение , – прошептала я.
Я подняла руку как раз вовремя, чтобы увидеть, как заклинание впиталось в кожу Алексея. Брат откинулся на подушку с довольной улыбкой на лице.
– О-о, это гораздо лучше, чем аппарат доктора Боткина.
– Сработало! – Я уставилась на окрашенную кожу, пораженная тем, что могу сотворить магию.
Да, я хотела учиться, хотела стать сильнее. Но оставшиеся чернила для заклинаний едва ли на пару сантиметров заполняли бутылку. Заш перелил – или использовал – некоторое количество, прежде чем поставить флакон в кабинет Авдеева. Это нисколько не убавило ценности его дара, но уменьшило  количество экспериментов, которые я могла себе позволить. Нужно беречь чернила для Алексея.
Если нас скоро спасут, ему понадобится вся помощь, которую он сможет получить.
– Может быть, завтра я выйду в сад без стула.
Алексей заставил себя сесть.
– Только не выдавай меня, – проворчала я.
– Ты ожидаешь, что я буду притворяться , будто мне еще хуже, чем сейчас? Ох, сестренка, ты должна лучше, чем кто-либо, знать, что я этого не сделаю.
Я сунула бутылку в карман.
– Я должна была попытаться.
Алексей, нахмурившись, следил за моими движениями.
– Откуда у тебя чернила?
Я подняла брови в притворной обиде.
– Ты ждешь, что я раскрою свои секреты?
– У нас с тобой нет секретов.
– Верно. – Могу я поделиться с ним? Может, рассказать ему про Заша?  – Я стащила их из кабинета Авдеева.
– Угу, – он знал, что я говорю ему не всю правду, – выкладывай, Швыбзик.
Я шумно выдохнула и выразительно округлила глаза.
– Плата . Заш достал их для меня. Когда мы уезжали из Тобольска, у него в ранце было несколько штук, но он не знает, что я в курсе. Он посоветовал мне обыскать кабинет Авдеева, там я и нашла пузырек с чернилами Заша. Думаю, он положил его туда для меня. Для тебя.
– Мне казалось, он ненавидит магов. И Распутина. И всех нас.
– У него есть кое-какие соображения насчет Распутина. Но… я все еще надеюсь понять их лучше.
Алексей повел бровями.
– Тебе нра-а-а-авится солдат Заш?
– Конечно нет! – фыркнула я.
– О. Что ж, прости мне предположение, что рисковать жизнью – это очень яркое проявление привязанности.
Мой пульс предательски участился.
– Все совсем не так.
Алексей сложил руки на груди, и его лицо приняло надменное царственное выражение.
– Пока ты не предложишь мне правдоподобную альтернативу, я буду придерживаться этой версии.
Я демонстративно скривилась и вышла из комнаты. Но, войдя к себе, тут же прекратила притворяться. Мария уже забралась в свою койку. Мы поцеловали друг друга в щеки, и я переоделась в ночную рубашку.
Нельзя впускать в душу надежду на любовь Заша. Даже я понимала, что стремление испытать это чувство возникло от напряженной жизни в изгнании. Это неправильно. Это небезопасно. Но опять же, что, если он когда-нибудь поможет нам спастись? Могу ли я позволить себе думать об эмоциях?
Я перевернулась на другой бок, спиной к Марии. Когда она не видит выражения моего лица, я могу погрузиться в более личные мысли. Перенаправила свои размышления прочь от опасных вод любви в прошлое, к овладению заклинаниями. Назад, к Распутину… и тому, что говорил Заш о нем и маме.
Мария шумно дышала на своей койке рядом со мной. Я позволила себе задать вопрос. Даже… усомниться. Я никогда не сомневалась в преданности мамы папе. Но она проводила много времени с Распутиным. Когда он навещал нас во дворце, нам с Марией часто не разрешалось находиться в одной комнате с ними, пока она и Распутин обсуждали болезнь Алексея.
Распутин никогда не рассказывал, как исцелял брата. Он только как-то говорил мне о самых основах мастерства заклинаний. Как создать заклинание облегчения. Как его применить. Но больше ничего – никаких инструкций к овладению колдовской наукой. Никаких указаний о том, как создавать другие заклинания или как изготавливать волшебные чернила.
Может, он просто подкармливал мое любопытство? Чтобы я была счастлива и доверяла ему?
Я видела мамины письма к нему, когда они печатались в газетах. Они были полны очарования… и любви. Люди говорили: «Скандал». Но мы, Романовы, все  любили Распутина. Мы все  писали подобные письма. Публика этого не понимала.
Что ж… Папа никогда полностью не доверял великому магу. И Ольга порой его недолюбливала. Они никогда не говорили мне почему. Если бы они узнали о романтических отношениях, разве не сказали бы об этом? Разве не сделали  бы что-то?
Темнота погрузила меня в тревожные сны, но на следующее утро я проснулась с твердым намерением успокоиться. Я переоделась в не первой свежести черную юбку и белую блузку, которые носила каждый день. Мы съели привычный завтрак.
Папа подошел к креслу, не отрываясь от биографии императора Павла I, которую он, наверное, перечитывал уже раз сто. Мама лежала в постели, бледная и похожая на привидение.
Когда наступило послеполуденное время прогулки, я схватила Ольгу за руку.
– Позволь мне позаботиться о маме. А ты иди и наслаждайся солнцем.
Ольга с шумом выдохнула воздух.
– Теперь наш маленький чертенок – ангел? С чего бы такая перемена?
Я усмехнулась, и она бросилась вниз по лестнице вслед за остальными членами семьи. Я принесла из кухни миску маминой похлебки из чечевицы и поставила у кровати.
– Привет, моя маленькая. – Мама села, и ее рука тут же потянулась ко лбу. Я подождала, пока мигрень утихнет настолько, чтобы она смогла удержать миску.
Возможно, сейчас не самое лучшее время.
Мама всегда была больна. Кроме того, кто я такая, чтобы сомневаться в ее честности? Но если мне придется разговаривать с Зашем – или любым другим охранником, раз уж на то пошло, – об их подозрениях относительно Распутина и мамы, мне нужны ответы.
– Как чудесно, что ты сегодня рядом со мной.
Я поправила одеяло, пока она потягивала суп.
– Мама, я осталась дома, потому что… некоторые из охранников разговаривали со мной.
– Они не распускают рук? Они не столь добры, как в Тобольске.
– Нет, меня не беспокоили. Только… говорили то, о чем я хотела с тобой побеседовать. – Выкладывай все начистоту! 
Мама поставила суп на прикроватный столик и потерла рукой лоб.
– Что такое, Настя? Извини, но у меня сегодня ужасно болит голова.
– Речь о Распутине, – выпалила я.
Она замерла. А затем резко заявила:
– Могу представить, какие нелепые позорные слухи они распускают.
– Почему вы никогда не позволяли нам находиться с вами в одной комнате? – Время прогулки в саду прошло уже почти наполовину. Мне нужно переходить к вопросам. – Почему ты так часто приходила к нему одна? Мама… что происходило? Прости мое любопытство, но, мне кажется, я понимаю, почему охранники были так недоверчивы, а люди так подозрительны. Я не знаю, что с этим делать!
Не думала, что это возможно, но мама побледнела сильнее, чем обычно.
– Что ты придумала обо мне, Настя?
– Ничего не придумала! – В моем голосе зазвенели слезы. – Я люблю  тебя. Просто хочу понять.
Она так много времени проводила с Алексеем, когда он родился, что едва ли у кого-то из нас, сестер, были наполовину такие же близкие отношения с ней. Мы не знали ее так глубоко, как знали папу. Мария и я – меньше всего.
– Григорий Распутин бессчетное количество раз спасал жизнь твоему брату. Ты сомневаешься в его доброте?
Она была оскорблена нападками на его  характер? А как насчет ее самой?
– Нет, я не сомневаюсь в его доброте. Но скажи мне, мама, к чему эти визиты к нему домой? Почему запирались двери?
Я ненавидела беспокойство. Ненавидела грызущую боль в голове. И всего лишь хотела вернуть обычную уверенность.
– Некоторые секреты не предназначены для тебя, Настя. Ты должна доверять моим словам. Я никогда не посягала на честь твоего отца.
Итак, она предпочла сохранить свои тайны.
– Может быть, и не намеренно, но из-за твоей скрытности вся страна считает его слабоумным царем, который не мог уследить за собственной женой!
Я ахнула в тот момент, когда слова слетели с моих губ. Да как я смею? Я бросилась к ней и схватила ее за руку.
– Прости меня, мама.
Она выдернула свою ладонь из моей.
Стыд переполнял меня, но должна ли я стыдиться того, что говорю от чистого сердца?
– Я верю тебе, мама, но не знаю, как ответить солдатам, когда они ставят под сомнение честь моей семьи. Когда они обвиняют папу в том, что он слаб, а тебя – в этих… непристойностях.
– Даже если бы я поделилась с тобой своими секретами, ты не должна была бы рассказывать их солдатам. Это не облегчит нашего положения.
– Зато меня успокоит, – хрипло прошептала я. – Облегчит мою душу. Это мучает меня гораздо больше, чем наше изгнание.
Она откинулась на подушку, забыв про суп. В подобные моменты я обычно ходила за каким-нибудь лекарством или Ольгой, чтобы та почитала ей что-то успокаивающее. Вместо этого я ждала. Несмотря на ее боль, надеясь – молясь – что она не лишит меня своей любви.
Я переступила черту, которую не имела права пересекать. Мне не следовало оставаться. Не следовало спрашивать.
– Мы все равно скоро умрем, – пробормотала она из-под хрупкой руки, теперь – лишь тень великолепной женщины. – Делай с моими секретами то, что должна.
Мое сердце замерло на миг, сбившись с ритма. Я пропустила мимо ушей ее отчаяние по поводу нашего изгнания и ждала, когда она заговорит.
– Распутин использовал… особую магию. Мы консультировались с бесчисленными колдунами и врачами о состоянии Алексея. Только Распутин мог исцелить его приступы… Но у нас с ним было соглашение. Соглашение, которое твой папа не одобрял.
Ее голос стал механическим, как граммофонная пластинка.
– Одного заклинания Распутина было недостаточно, чтобы помочь Алексею, поэтому я позволила ему черпать из моего здоровья. Это был обмен. Он направлял мое крепкое здоровье Алексею в самые тяжелые периоды. Вот почему я заболела.
– Но… как такое возможно? – выдохнула я. – Никогда не слышала о подобных заклинаниях.
Мама пожала плечами.
– Я не подвергала сомнению его познания.
– Так вот почему у тебя слабое сердце?
Распутин поступил так с моей матерью? 
Мастера заклинаний должны помогать людям. Исцелять их! Как же я не связала ее болезнь с его приездом в наш дворец?
– Я этого требовала, Настя! Всего лишь малая жертва, чтобы сохранить жизнь моему сыну. Любая мать – крестьянка или царица – сделала бы то же самое.
Возможно, это ее успокоило, но вместо облегчения я почувствовала только страх перед столь серьезным колдовством. Впервые я поняла опасения людей. Они знали, что Распутин обладает таинственной магической силой, и в своем страхе уничтожали других магов.
– Вот почему ты никогда не просила Распутина исцелить тебя… – Мы столько раз умоляли его позаботиться о мамином сердце, но она всегда отказывалась. Потому что он  был причиной ее слабости и головной боли. – Ты не хотела, чтобы мы знали, чем ты жертвуешь.
Я заставила себя рассуждать с ее точки зрения. Подумать только, как она мучилась из-за болезни Алексея. Его гемофилия произошла от ее  родословной. Разве я не позволила бы мастеру заклинаний делать все, что нужно, если бы думала, что это поможет брату?
– О, мама, – нежно обняла я ее.
Она похлопала меня по спине.
– Стало немного легче от того, что кто-то еще узнал.
– Спасибо, что доверилась мне.
Я спрятала ответ в глубину своего разума, радуясь, что у меня есть информация, но еще не зная, как ее осмыслить. Мама пыталась спасти жизнь Алексея как будущего царя, однако ее секреты стоили ему – и папе – трона.

⁂

На следующий день в одиннадцать часов мы должны были выйти в сад. Но Авдеев за нами не пришел. Вместо этого дверь открыл Заш, а рядом с ним стоял Иван.
– Сегодня мы проводим вас в сад.
Мария повисла на руке Ивана. Мы вышли из своих комнат и последовали за солдатами. Я шла перед Марией, а Заш – позади. Зов улицы ускорил биение моего сердца. Мы выскочили на солнечный свет, но Мария остановилась в нескольких шагах от меня. Я резко застыла, чтобы не врезаться в нее.
Она держала Ивана за руку и смотрела вперед, в сад. Иван сиял, наблюдая за нею. Я проследила за взглядом сестры. Что-то изменилось в этом крошечном пространстве.
С ветвей березы свисала плоская доска, прикрепленная к двум толстым веревкам.
Качели.
Мы обе взвизгнули и бросились к ним. Доска была толстой и достаточно длинной, чтобы поместиться вдвоем. Во время нашей гонки к новому развлечению я заметила нескольких охранников, ухмылявшихся от уха до уха. Будто они радовались вместе с нами.
А потом они похлопали по плечам двух солдат: первым был Иван, которому Мария послала воздушный поцелуй, плюхнувшись на сиденье.
Вторым был Заш.

10

Авдеев запретил нам   говорить на любом другом языке, кроме русского. Он запретил подавать сигналы кому-либо снаружи. Запретил открывать окна. Но ничто не могло помешать нам визжать, как дети, когда мы катались на качелях.
Он не стал убирать их. Возможно, даже сам разрешил солдатам повесить их для нас. На самом деле, он часто упускал из виду тот факт, что полчаса прогулок растягивались до полутора часов.
С каждым ффух –  вперед и назад, вперед и назад – мое сердце ловило дополнительный прилив надежды. Солдаты сделали нам качели. Многие из них, не только Заш и Иван, казалось, наслаждались нашим восторгом. Будто они больше не хотели нас убивать.
Большевики пытались держать нас в заключении, пока новое правительство не решило, что с нами делать.
Папа развернулся на качелях, и его сапоги взлетели высоко над головой. Его смех пронзил воздух, заразительный, как революция. Даже охранники присоединились к нему. Алексей пересек сад – без коляски – и присоединился к отцу. Несколько охранников зааплодировали.
Я уловила шум позади нас, возле гигантских ворот. Охранники в проеме с винтовками держались угрожающе.
– Идите, граждане, идите. Здесь не на что смотреть.
Они сделали несколько грозных шагов в сторону улицы.
Теперь уже весь Екатеринбург знал, что семья Романовых содержалась в Ипатьевском доме. Я не удивилась, что наш смех привлек внимание любопытных прохожих.
– Ну а если смотреть не на что, то почему мы не можем стоять здесь, раз хотим? – последовал раздраженный ответ.
Я хихикнула и вернулась к развлечению.
Краем глаза я заметила, что Заш наблюдает за мной. По-прежнему широко улыбаясь, я двинулась в его сторону. Он отделился от остальных солдат, и я ощутила, как он пытается снова придать своему лицу выражение сдержанности и твердости. Однако этот бой Заш проиграл.
Мы встретились у стены дома и остановились на приличном расстоянии друг от друга. Я прислонилась к теплой кладке и просияла.
– Не знаю, почему вы приняли в этом участие, но… спасибо.
Заш опустил глаза.
– Возможно, в это трудно поверить, но даже будучи вашим надзирателем, я… мы… не желаем страданий вашей семье.
– Я вам верю. – Тепло разлилось в моей груди. – Благодаря вам Алексей опять ходит самостоятельно.
Пауза.
– Я рад, что ему лучше.
Как будто почувствовав, что мы говорим о нем, Алексей, раскачиваясь взад-вперед, послал в мою сторону насмешливый поцелуй. Я покраснела.
Но когда Заш проследил за моим взглядом и посмотрел на брата, у того хватило совести вовремя отбросить усмешку и почтительно отсалютовать ему.
К моему удивлению, Заш ответил на приветствие.
– Он очень благодарен. – Мне хотелось, чтобы лицо наконец остыло до нормальной температуры.
– Я ничего не сделал.
Пусть он думает, что я не догадываюсь. Пусть сам верит в свою ложь. Но я знала, что он сделал для нас, и это разрушило стену, защищавшую мое сердце.
– Все равно. Спасибо, Заш.
Поднялся ветерок, несущий темные облака над городом и нашей тюрьмой. С видимым усилием Заш натянул на лицо прежнее, солдатское, выражение.
– Лучше наслаждайтесь садом, пока есть такая возможность.
– Да, конечно.
Я отошла от него, и вновь наша беседа завершилась на официальной ноте. Может быть, и к лучшему, что мы оставались по разные стороны баррикад: большевик и ссыльная княжна.
Никто из нас, казалось, не был доволен этим.
Качели стали нашим спасением. Их появление разрушило последнюю напряженность между нами и солдатами, с которыми мы изо дня в день общались. Даже патрулирование и винтовки наблюдающих за нами большевиков не могли удержать надежду.
Мы собирали каждую крохотную капельку легкости и солнечного света, словно старые заклинания – от солдатской улыбки до новых качелей на дереве и дополнительных пяти минут снаружи. Мне требовалось составлять в уме список каждый день, благодаря чему, когда Авдеев был особенно пьян или недобросовестные большевики грабили наши припасы, у меня все же оставалась поддержка. Напоминание, что человечность и радость существуют.
Летний зной приносил бури, а вместе с ними – мучения. Жара вмиг загнала нас в тень тополей, а в следующее мгновение налетел ураган.
– Всем внутрь! – крикнул Авдеев, выходя из своего пропахшего алкоголем кабинета.
– Мы не против дождя! – Я широко раскинула руки и будто обняла тугие струи воды.
Я не поняла, насколько на самом деле был пьян Авдеев, потому что после моего ответа он зашагал ко мне по мокрой траве с грозным, как туча, лицом. Я попятилась, но сильная рука легла на мое плечо.
– Я провожу ее внутрь, товарищ комендант.
Это был Заш, и я немного расслабилась, хотя его голос звучал довольно резко. Авдеев кивнул и повел остальных членов моей семьи в дом.
Мы вернулась внутрь. Неужели Авдееву действительно пришлось сократить наши полчаса? Почему мы не можем гулять под дождем? Это не причинит вреда.
Мы поднимались обратно в наши тюремные камеры. Плотно запечатанные окна пропускали весь сигаретный дым от солдат, куривших внутри. К нему добавился отвратительный запах переполненного туалета, и все это зловоние быстро смешивалось с ароматом обеда, идущим из нашей маленькой кухни.
Неудивительно, что бедная мама так и не поправилась. Она вдыхала все это каждый миг изо дня в день.
Авдеев стоял в дверях кабинета и, прищурившись, следил за нашим возвращением. Рядом с Зашем я чувствовала себя смелее.
– Пожалуйста, комендант, давайте откроем окна.
– Что позволит вам подать сигнал о помощи горожанам снаружи? Ни в коем случае. – Авдеев втолкнул меня в нашу комнату, оборвав связь между мной и Зашем, и захлопнул дверь.
Без паузы. Без намека на сочувствие.
Свинья.
Я так разозлилась, что протопала через столовую прямо в комнату Алексея, где распахнула форточку и вдохнула полной грудью.
Мокрые сапоги тридцати солдат и их разгоряченные лица превратили дом в герметичный, лишенный воздуха зловонный ящик.
Когда на следующее утро Авдеев заглянул к нам после завтрака, а дождь все шел, я попробовала подойти к нему кротко.
– Комендант, мы можем открыть окно? Пожалуйста! Всего на несколько минут…
Он надолго задержал свой взгляд на мне.
– Нет.
Сколько бы мы ни просили в последующие дни, Авдеев не разрешал нам открыть окно. Как он мог выносить это зловоние? Разве он и солдаты не чувствовали себя такими же загнанными в угол и задыхающимися, как и мы?
Дождь не утихал, жара тоже. Влажный воздух висел как болотная тина, прилипая к нашей коже и постельному белью. Пятикомнатная усыпальница стала рассадником паразитов. Мы чистили постельное белье, как могли, стараясь поддерживать хоть какое-то подобие санитарии.
Первыми начали чесаться собаки. За ними – Татьяна и Алексей. А потом и я.
Голова зудела без конца, и неважно, сколько раз я ополаскивала волосы или стирала наволочку, зуд не прекращался. Наконец в комнату вошла мамина горничная Анна с охапкой постельного белья.
– Вши.
Я оторвалась от карточной игры с Марией – одна рука взлетела к голове.
– В этой тюрьме завелись вши, и я молюсь, чтобы комендант почувствовал их укусы на своей голове сильнее, чем кто-либо из вас. – Анна положила постельное белье и повернулась к нам с мрачной улыбкой на губах. – Но поскольку вы уже их подхватили, мы можем сделать только одно.
Она подняла ножницы и бритву.
Мария разрыдалась.

⁂

– Вы по-прежнему прекрасны, – услышала я тихий шепот Ивана по ту сторону двери на лестничную площадку.
Я шла позвонить в колокольчик, который вызовет охранника – его, – чтобы он проводил меня в ванную. Но, очевидно, Мария уже была там… с ним.
Мария щеголяла лысиной больше всех нас. Форма ее головы была элегантной и пропорциональной, но это откровение, исходившее от меня, не принесло ей утешения. Я была ее сестрой. Но когда красавец Иван спросил: «Вы мне верите?», – Мария откликнулась, задыхаясь от чувств:
– Да, Иван. Я всегда буду верить вам.
Всегда. Она всегда будет верить ему. Она отпустила свое сердце. Если Авдеев их видел…
Я позвонила в колокольчик и выскочила на лестничную площадку. Мария и Иван подскочили, но я заметила, насколько близко они стояли. В нескольких сантиметрах друг от друга.
Я втянула Марию обратно в комнату и сунула ей в руку колоду карт.
– Перетасуй.
– Я не хочу играть в безик…
Я вернулась на лестничную площадку, закрыла за собой дверь и встала лицом к лицу с Иваном.
– Моя сестра очаровательна, и вы привлекательны, но если вы посмеете прикоснуться к ней, то рискнете нашими шеями. Вы мне нравитесь, Иван. Но я не хочу, чтобы вас расстреляли. И уж тем более я не хочу, чтобы мою сестру убили из-за того, что она поцеловала охранника.
Кадык Ивана сурово дернулся. Ему хватило почтения выглядеть пристыженным. Мне не доставляло удовольствия ругать его – но уж лучше его, чем Марию. Сестра меня не послушает.
Мне нравилось видеть ее счастливой. Но не тогда, когда это может повлечь за собой ее смерть.
Я отступила в сторону и только тогда заметила на верхней площадке лестницы Заша. Как много он слышал? Солдат уставился на своего друга, и я подумала о словах, которые сорвались с губ – что, если я только что подвергла опасности Ивана и Марию? Что, если мои  опрометчивые действия приведут к беде, которой я так отчаянно стремилась избежать?
– Моя смена, Иван. – Заш встретился со мной взглядом. Он выглядел добрым… и даже понимающим. Он все слышал.
Но тут я вспомнила о своей лысой голове. Жар затопил мои щеки; я развернулась на каблуках и закрыла за собой дверь. Какое глупое положение! А чего я ожидала? Что смогу скрывать от него свою стрижку до конца нашего изгнания?
Какая разница, что он подумал? Ах, если бы я сама могла убедить себя в том, что мне все равно.
Я прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Что я сделала, столкнувшись лицом к лицу с солдатом прямо перед кабинетом коменданта? Закрыла глаза и выровняла дыхание.
Из-за тонкой двери доносились голоса.
– Знаешь, она права, – тихо сказал Заш.
– Почему я не могу быть добр к Марии? – возразил Иван. – Почему бы мне не сказать ей, что она красива? Их жизнь несчастна. Мы  можем покинуть это место, если захотим. У нас  есть будущее за пределами гнилого дома. А они  не знают, останутся в живых или умрут… с голоду. Честно говоря, я даже надеюсь, что Белая армия вытащит их отсюда.
– Они здесь из-за действий царя и царицы. – Голос Заша звучал так, словно он озвучивал чью-то цитату, а не собственные мысли.
– Ты действительно в это веришь?
Я прижала ухо к дереву, ожидая ответа Заша.
– Я не знаю, чему верить, Иван. Ни одна из сторон не кажется мне правой, но эта сторона производит впечатление более безопасной. Я здесь, чтобы защищать свою семью – служить там, где велит мне наше правительство. Подчиняться.
– Какой отвратительный образ жизни. – Шаги обозначили попытку Ивана уйти, но Заш остановил его.
– Тогда почему ты  здесь?
Пауза.
– Во-первых, из-за денег. Но сейчас… ради Марии.
Сапоги Ивана прогромыхали вниз по лестнице.
Заш был здесь не потому что поддерживал большевиков. Он служил, чтобы защитить свою семью. Но разве он не говорил, что у него нет родителей? Кого же он тогда защищает?
А Иван…
Я оттолкнулась от двери и нашла Марию. Она стояла перед маленьким настенным зеркалом, пытаясь завязать на голове поношенную кружевную ленту. Я подошла к ней и сделала бант. Мы были почти одного роста.
– Ты прекрасна , сестренка.
Ее подбородок задрожал, рука соскользнула с головы, но она ничего не ответила. Мария всегда больше заботилась о своей внешности, чем все остальные – вероятно, потому что была коренастой, крепкой, и это ее смущало. Но все – и родственники, и поклонники – всегда говорили, что Мария «невероятно красива». Почему она не хотела это принимать?
Совсем скоро ей исполнится девятнадцать. Мама влюбилась в папу в семнадцать. Наверное, Мария, боялась никогда не испытать любви…
Я не могла позволить себе бояться или надеяться на любовь. Потом подумала о Заше и о том, что мое сердце жаждет дружеского отношения от него больше, чем от других охранников. Эта ссылка повлияла на мои эмоции. Происходящее меня испугало.
Я провела пальцами по своему обритому черепу и сравнила собственное пухлое лицо и луковицу головы с нежными чертами Марии. Попыталась вообразить, что увидел Заш с верхней площадки лестницы. Мне показалось, что его взгляд таил доброту, но не жалость ли то была?
Мария отвернулась от зеркала и перетасовала карты для безика.
Определенно, лысина меня не красила. Что ж, ладно, по крайней мере, это точно удержит Заша от лишних мыслей.
Я тихонько посмеялась над собой. Как будто у него  были мысли о моей привлекательности. Это ведь я играла с подобными идеями. И все же я покраснела от смущения за свой нездоровый вид. Неужели я столь ограниченна, что, желая быть спасенной, боюсь умереть некрасивой?
Когда я присоединилась к Марии, то смотрела куда угодно, только не на нее – на карты, на собак, которые чесались и щелкали зубами, на папу, подстригающего усы. Мне казалось неправильным убеждать сестру в опасности счастья и безопасности одиночества.
Но если наступала Белая армия, мы должны быть готовы оставить все позади.
Все.
Даже тех, кого любим.

⁂

Белая армия была уже близко. Я видела это по поднявшейся суете охранников. Ощущала запах перемен в спирте, пропитавшем кожу Авдеева. Надежда сидела на кончике языка, как пастила, которую я не могла заставить себя проглотить.
Я проснулась в очередной дождливый день, задыхаясь от жары, влажности, темноты и заточения. Все еще спали, поэтому я прокралась к форточке, чтобы посмотреть на восход солнца и вдохнуть подобие свободы. Проскользнув к маленькому приоткрытому окошку, я почти ожидала узреть Белую армию, марширующую через город и наступающую на Ипатьевский дом.
Но я видела лишь сестер из монастыря, которые приближались с корзинкой продуктов. Ничего необычного, это зрелище можно было наблюдать каждый день. Они уж точно не желали нам смерти. Добрые монахини… Им не помешал даже проливной дождь: они шагали под его стеной, чтобы принести нам еду.
Я наблюдала за сестрами, думала о семье, о своей надежде. И вдруг меня осенило – так же неожиданно, как одна из капель дождя, упавших на лицо.
И я поспешила за листом почтовой бумаги.
Авдеев не стал открывать окна, поскольку боялся, что мы подадим сигнал людям снаружи. Все это время у меня была маленькая форточка для свежего воздуха, но я никогда не думала подать сигнал о помощи или попытаться отправить сообщение. Если Авдеев этого боялся, значит, кто-то за стеной сочувствовал нам.
Что, если мне удастся каким-то образом передать сообщение Белой армии? Что, если я расскажу им, сколько здесь охранников, где мы находимся и каков распорядок дня? Они смогут спасти нас, как следует подготовившись.
Мне удалось бы спасти семью.
Я нацарапала подробности на бумаге, подняв глаза, когда приблизились сестры. Они были уже рядом. Я писала, едва не испачкавшись чернилами, которые размазывались по бумаге. Я чуть было не вытерла их ночной рубашкой, но это оставило бы улики или привело бы к вопросам. Поэтому я промокнула кляксу еще одним листком бумаги, а затем схватила папино пресс-папье.
Монахини стояли у ворот.
Я обернула письмо с сообщением вокруг пресс-папье, после перевязала его одной из принадлежавших Марии кружевных лент для волос. Сестры передали солдатам корзинку с едой и повернулись, чтобы уйти. Через несколько секунд они пройдут мимо частокола прямо напротив меня.
Руки дрожали.
Я не могу позволить себе думать о последствиях. Не сейчас, когда на карту поставлена такая важная вещь, как жизнь моей семьи. Мне придется перебросить груз через оба забора. Я не должна промахнуться.
Дождь пошел на убыль. Солнце показалось в просвете туч. Алексей у меня за спиной шевельнулся.
Монахини прошли мимо, перекрестившись в сторону наших окон. Я распахнула форточку до упора, чтобы они увидели меня. Потом отступила назад, вспоминая, как мы с папой кидались снежками и он направлял мои броски. Отвела руку назад и метнула. Пресс-папье полетело в окно, описав дугу над садом…
…и упало внутри частокола, рядом с нашими качелями.
Оно осталось там, на виду у большевиков. Скомканная белоснежная улика. Я похолодела. Что я натворила? Видел ли кто-нибудь из охранников?
Я проунула голову в форточку, чтобы глянуть вниз. Посмотреть, нет ли у стены часовых. Никого. Все чисто. Никаких солдат в поле зрения…
Выстрел.
Мое лицо взорвалось болью.

11

– Все потому что дети   задыхаются! Мы все! – восклицал папа, стоя перед комендантом Авдеевым. Истинный царь Николай. Уверенная стойка, прямая спина. Правитель. Защитник.
Я скрылась в его тени, прижимая тряпку к горящей щеке. Солдат выстрелил в меня; рама над моей головой разлетелась вдребезги, и пуля срикошетила в штукатурку на стене спальни.
Срикошетила вверх. В Алексея.
До этого момента я и не подозревала, что большевики скрывают пулеметы в башнях напротив Ипатьевского дома. Царапины, оставленные на лице осколками, жгли не так сильно, как раскаяние. Алексея могли убить. Меня  могли убить, хотя сейчас это беспокоило мой разум значительно меньше, нежели мысленный образ записки, лежащей у качелей. Моей записки, ожидающей, что ее подберет и прочитает один из солдат коменданта Авдеева. Тогда нас расстреляют.
И на сей раз большевики не промахнутся.
– Она совершила глупость.
Комендант Авдеев – совершенно трезвый и заледеневший от ярости – смотрел на меня, и я радовалась, что на моем лице отражается стыд. Нужно, чтобы он видел смирение.
За нами с папой стояли три большевика. Не наши друзья – я никогда не видела их раньше, и жар исходил от их одежды, заполняя и без того душную комнату. Я представила, как стволы их ружей упираются мне в спину. Проделывают дыру между лопаток. Папа плачет…
– Комендант, умоляю вас, позвольте нам открыть окно! – Тон папы оставался покорным. – Нам нечем дышать. Насте нужен воздух.
– И позволить повторить преступление? – Авдеев махнул рукой в мою сторону. – Вас предупреждали и не раз!
Он совершенно не смягчался, и я понимала: это из-за большевиков позади. Авдеев обязан поддерживать свою позицию – своего вождя.
– Пожалуйста, комендант. Прошу вас, сделайте запрос.
Один из большевиков издевательски фыркнул за моей спиной. Авдеев вздернул подбородок и напрягся.
– Повторите.
Папа сглотнул. Он оценивал ситуацию так же, как и я. Отец проявит смирение, которое удовлетворит солдат за нашими спинами и позволит Авдееву сохранить лицо. Потому что это мой папа. Такой скромный и самоотверженный.
– Пожалуйста.
– Еще раз.
– Прошу вас.
– Еще.
У меня перехватило горло и защипало глаза. Папа опустился на колени. Встал на колени перед своим пленителем, полностью униженный.
– Комендант, умоляю вас.
– Еще.

⁂

– Ты только представь, – в тот же вечер я опустилась у постели Алексея. – Я похищаю ружье и заставляю коменданта Авдеева кланяться всем нам .
Алексей не стал подыгрывать.
– Он согласился открыть окно?
– Нет. – Я теребила воротник платья. Его пора было зашить.
Я так устала от починки, что предпочла бы носить потертый воротник. Или полностью оторвать его.
– Но он не сказал, что не собирается делать запрос. Думаю, он попытается.
– Ты действительно поэтому высунулась в форточку, Настя?
Алексей слишком хорошо меня знал.
Я отрицательно покачала головой. Окно было плотно закрыто. Мне хотелось видеть листок бумаги, все еще лежавший в траве сада. Из-за дождя нам не удалось его достать. Я молилась, чтобы вода смыла буквы. Но если его найдет охранник, нам конец.
– Я восхищаюсь твоим мужеством, – сказал Алексей.
Я не чувствовала себя храброй. Разве что безрассудной. Потому что я  открыла форточку. Я  нарушила правила и рисковала нашими жизнями. Я  вынудила папу встать на колени, умолять Авдеева, пока большевики не рассмеялись, а мое сердце не закричало.
И потерпела неудачу.
Я рассеянно теребила одеяло Алексея. Заклинание облегчения иссякло всего через день.
– Тебе нужно еще одно заклинание?
– Лучше подождать, пока боль не станет невыносимой. У нас мало чернил.
Я кивнула, руки чесались сделать что-нибудь полезное. Исправить вопиющую ошибку, совершенную сегодня утром.
– Настя… думаешь, Авдеев нас убьет? – еле слышно спросил Алексей.
Я задавалась этим вопросом снова и снова, анализируя, как он унизил папу или как забрал наши вещи, дополнительную еду и свободу. Но все же он смеялся над спектаклем. Он позволил монашкам приносить еду. Одобрил идею повесить в саду качели, хотя предложение исходило от собственных солдат… Он позволил нам дольше находиться на свежем воздухе.
– Нет, Алексей. Не думаю, что он это сделает.

⁂

Весь день не было солнца. Всю ночь мне не спалось. Я подумывала о том, чтобы улизнуть и забрать письмо. Но если поймают, после случая с окном будет еще хуже. Думала обратиться с просьбой к Ивану – или даже к Зашу – вернуть мне записку. Но не могла поверить, что они не сдадут ее Авдееву.
Оставалось только ждать. Я ворочалась с боку на бок всю ночь, обливаясь потом в простынях и отсчитывая минуты. Худшая ночь в моей жизни!
Целое утро мы с Марией играли в карты. Устали от французской игры, после чего изобрели много новых. Процесс почти не доставлял удовольствия – мы делали это, чтобы избавиться от скуки. Но сейчас я погрузилась в карточную игру, только бы не расколотить кулаками окно в ожидании прогулки по саду.
Наконец комендант Авдеев отправил нас на улицу. На лестницу я выскочила первой. Первой вышла за дверь. Первой метнулась к качелям…
И первой увидела вмятину на земле, на месте пресс-папье.
Оно исчезло. Кто-то нашел его.
Я лихорадочно огляделась вокруг. Авдеев разговаривал с солдатом. Кажется, он не обеспокоен. Ни Ивана, ни Заша в карауле нет. Кто его обнаружил? Неужели они ждут, как я поступлю? Я раскрыла себя, побежав к качелям, к тому самому месту, куда упало письмо.
– В следующий раз бери пресс-папье поменьше, – подошел ко мне папа и присел на качели. – Оно дальше полетит.
Я выдохнула.
– Ты нашел его?
Он похлопал по сиденью рядом с собой. Мы тихонько покачались.
– Настя, я не собираюсь обвинять тебя. Но это немного неосторожно, в отличие от твоих обычных проделок.
– Понимаю.
Я смотрела под ноги. Ботинки размазывали грязь, пока мы раскачивались взад-вперед.
– Не могла сопротивляться надежде. Кажется, я теряю рассудительность. Папа, я впадаю в отчаяние и не могу его контролировать.
– Нужно.
На этом все должно было закончиться, все мои попытки. У меня нет выбора. Я должна  контролировать собственное отчаяние. Быть более бдительной. Проявить терпение и ждать, пока матрешка раскроется и отдаст мне заклинание. Почему это занимает так много времени?
Я затоптала грязную вмятину от пресс-папье.
– Постой… как ты его нашел? – Вчера нас не пустили в сад. Сегодня я вышла за дверь первой.
– Некоторые солдаты более преданы мне, чем Авдееву. Я не ожидаю, что они будут хранить секрет за взятку, если о нем узнает комендант. Но пока мы в безопасности.
– Папа, ты волшебник.
Меня озадачило, как ему удалось настолько подружиться с солдатами. Мне потребовался целый месяц, чтобы достучаться до Заша. Но в то же время, как преданная и любящая дочь, я ничуть не удивилась.
Мы вернулись в дом, где обнаружили корзину с едой, доставленную сестрами. Щеки потеплели при мысли о монахине, которая смотрела на мое окно. Видела ли она неудавшуюся попытку? Подвергала ли я сестер риску?
Появление еды от них значило, что монахини все же в безопасности.
Я отнесла ее Харитонову. Он трудился в крошечной кухоньке, где нам иногда разрешали готовить.
– Спасибо, Настя. Не хочешь сегодня помочь испечь хлеб?
Мне всегда нравилось помогать с выпечкой хлеба – хоть какая-то возможность приносить пользу. Как будто именно я обеспечиваю свою семью. Это помогало верить, что когда-нибудь я сумею выжить в деревенском доме, как простая работящая девушка.
– Да, с удовольствием. – Я разгрузила корзину с едой, выложила яйца на стол, а бутылку молока поставила к окошку, где было прохладнее. Достала продолговатый сверток, запакованный в плотную ткань. Внутри лежала буханка ржаного хлеба.
– Думаю, сестры прислали немного.
Густые брови Харитонова поползли вверх.
– Обычно нам не присылают хлеба.
– Верно, или он не всегда доходит до нас. Полагаю, его забирает Авдеев.
Я поднесла хлеб к носу и понюхала. Не теплый, но очень свежий. Скорее всего, испекли сегодня утром. Я слегка сжала буханку, чтобы услышать хруст корочки, как учил меня Харитонов, но под моими пальцами хрустнуло что-то более плотное. То, что я приняла за складку на ткани.
Я сбросила ткань с хлеба, и маленький квадратик бумаги упал на мою ладонь.
– Что… что это такое?
Я развернула бумагу и обнаружила записку, написанную по-французски красными чернилами.
При взгляде на письмо мое дыхание участилось. Сердце заколотилось от слов, которые я узнала, вроде друзья  и час настал . Подписи не было. В конце было только: «От того, кто готов умереть за вас. Офицер Белой армии» .
Это письмо оказалось спасением.

12

– У Ольги самый лучший почерк. –   Татьяна склонилась над письмом так же осторожно, как раньше ухаживала за ранеными русскими солдатами. – Она должна написать ответ.
Моя семья окружила записку, перечитывая ее снова и снова. В письме офицера говорилось, что Белая армия находится всего в восьмидесяти километрах от Екатеринбурга. Что нам следует прислушиваться к любому движению снаружи – ждать и надеяться, быть готовыми в любое время суток. Нас просили прислать план расположения комнат, спрятав в бутылку из-под сливок. Наше спасение было не за горами!
Не стоило слишком погружаться в возможное будущее – мечтать о тихой жизни нашей семьи в небольшом домике. Папа будет пилить дрова, я – работать с магическими чернилами, чтобы создать слова, которые вылечат Алексея…
Доктор Боткин быстро набросал на обороте карту, потому что у него была самая твердая рука, и Ольга написала короткий ответ по-французски, под папину диктовку.
Все наши окна заперты, а Алексей слишком болен и не способен передвигаться самостоятельно. Нельзя рисковать, пока не будет абсолютной уверенности в исходе. Мы почти всегда находимся под надзором.  

Мы не могли позволить себе неудачную попытку. Кем бы ни оказался этот белый офицер, его план должен быть безупречным. Надежным. Безопасным.
Ему повезло, что я разбираюсь в таких вещах.
Три дня прошло без ответа. Мы носили одежду с зашитыми в швы драгоценностями, и все, кроме мамы, дежурили по ночам, прислушиваясь к любым необычным звукам. Охранники почувствовали наше напряжение.
– С вами все в порядке? – спросил Иван у Марии во время прогулки по саду. Он казался действительно обеспокоенным.
– Когда вас запирают в доме, это накладывает свой отпечаток, – тихо ответила она.
Еще через два дня мы получили ответ. На этот раз папа прочел записку первым, но, дойдя до конца, покачал головой.
– Предлагают бежать из окна верхнего этажа. Разве они не прочли, что все наши окна запечатаны?
– Что там еще? – Я забрала записку. Мария и Алексей читали через мое плечо.

Будет ли возможность каким-то образом успокоить малыша и опустить его из окна, не причинив боль?  
– Малыша? – усмехнулся Алексей. – Кто этот военный? Если он настолько предан, почему не пользуется подобающими титулами?
– Не стоит быть столь чувствительным, маленький царевич, – поддразнила я, хотя выбор манеры, с которой офицер упоминал об Алексее, меня тоже раздражал.
Могу ли я придумать с оставшимися чернилами какое-нибудь заклинание, которое заставит Алексея онеметь? Может быть, еще одно или два заклинания облегчения помогут ему достаточно, чтобы справиться с побегом из окна. Но это все равно не изменит того факта, что наши окна закрыты.
На лестничной площадке прозвенел звонок, и Мария сунула записку под блузку. Вошел Авдеев, и папа поднялся со стула. До прогулки в саду оставался еще час. Видел ли он беспокойство – вину – на наших лицах? Неужели узнал о письмах?
– Все должны идти в сад, включая царицу.
– Есть ли причина для дополнительного времени на свежем воздухе? – Папа положил руки в карманы, вероятно, чтобы скрыть дрожь.
Других солдат с Авдеевым не было, и он отвечал тем дружелюбным тоном, который проскальзывал, когда он не пытался сохранить лицо.
– Возможно, у меня для вас хорошие новости.
Мы подчинились. Харитонов вынес Алексея на свежий воздух и посадил на качели. Я повязала бритую голову шарфом, нервничая из-за того, что Заш меня увидит. В эти несколько дней именно он чаще всего дежурил снаружи. Мама поднялась из коляски, бледная, прижав руку к голове. Мы устроили ее в тени, чтобы жара не усугубляла ее боль.
Я хотела пойти к ней, но с тех пор как раскрылся секрет о Распутине, она от меня отдалилась.
Авдеев выстроил нас в шеренгу, снова чопорный комендант, теперь уже в присутствии своих солдат.
– Вы останетесь снаружи под пристальным надзором, пока вас не позовут. Комиссия по рассмотрению вопроса об окнах в доме специального назначения находится здесь для осмотра помещений.
Папа отвесил поклон.
– Спасибо. Дайте нам знать, как мы можем помочь.
Осматривают окна – чтобы убедиться, насколько те надежны? Попало ли письмо Белой армии в руки Авдеева? Наверное, нет. Он сказал что-то про хорошие  новости для нас.
Мы не видели членов комиссии, но оставались на улице до самого обеда. Я даже могла бы его пропустить. Мы смеялись и играли в догонялки с собаками. С каждой частицей солнца я наполнялась энергией, гораздо более ценной, чем еда, – надеждой, светом, чувством свободы.
Кое-кто из охранников присоединился к веселью, хотя большинство оставалось на своих постах. Заш и Иван патрулировали сад. Я старалась не приближаться к ним, чуть плотнее затягивая на голове шарф.
Мария же, казалось, преодолела свое смущение. Она захлопала ресницами, глядя на Ивана и Заша.
– Вы не покатаете нас на качелях?
Прежде чем они успели ответить, она схватила меня за руку и повлекла за собой. Стук сердца опережал движение ног, когда я мчалась к качелям. К Зашу.
Мы с Марией сели рядом, соприкоснувшись локтями. Иван подтолкнул нас. Заш стоял у ствола дерева, скрестив руки на груди, и наблюдал. Я взглянула на него, когда мы качнулись. Что он теперь видит во мне? Но, главное, почему меня это волнует?
Его лицо ничего не выражало. Он словно врос в землю, подобно дереву, – истинный большевик. С каждым полетом вперед и назад я улыбалась все шире. Он все такой же мужественный. Чем более серьезным он выглядел, тем смешнее мне становилось. Вскоре я захихикала, и Мария подхватила мой смех. Заш не сдавался, хотя его глаза, казалось, сверкали как у папы, когда он прятал усмешку под усами.
На следующем взлете вперед Мария отпустила мою руку и с визгом соскользнула с качелей прямо в объятия Ивана. О, какой прозрачный флирт! Я округлила бы глаза, но ее отсутствие лишило меня точки опоры с правой стороны и заставило потерять равновесие.
Качели несли меня вверх, инерция заставляла нащупывать свободной рукой вторую веревку. Я не позволю своим ногам подняться выше головы, как это сделала Мария. Ни один солдат не имеет права видеть мое нижнее белье.
Но гравитация и инерция были против меня. Я коснулась веревки кончиками пальцев, но не смогла за нее уцепиться. Соскользнула, потеряв равновесие, выдыхая свою гордость и принимая тот факт, что будет больно.
Но боли не было. Хруста тоже. И твердой земли под головой.
Вместо этого я ощутила сильные руки, подхватившие меня. Не папины – их прикосновение я знала. Как только поняла, кому они принадлежат, в животе будто затрепетали крыльями бабочки.
Заш.
Я почти сползла с качелей и висела на них; подтянуться обратно не получалось, но и до земли было не достать. Поэтому мои предательские пальцы вцепились в лацкан формы Заша. Так неловко!
Заш снял меня с качелей и поставил на ноги. Шарф соскользнул с моей головы, обнажив лысину. Я тут же отпустила солдата и потянулась за шарфом, но Заш опередил меня. Моя рука замерла между нами в ожидании. Меня охватила дрожь.
Он не сразу отдал мне шарф.
– Вы же знаете, вам это ни к чему.
Я никогда не умела принимать комплименты, но внутри потеплело. Я выдернула ткань из его руки, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Затем я снова натянула шарф на голову и попыталась вернуть себе самообладание.
– Нужно, если я не хочу, чтобы моя голова превратилась в спелый помидор!
– Вы ничем не рискуете, если учесть, как часто носите шарф – и внутри, и снаружи.
Я наконец-то посмотрела ему в лицо. На его губах появилась самая близкая к улыбке ухмылка из всех, что я видела со времен спектакля о Чугуотерах.
– Вы знаете, о чем я, – шепнул он.
Я едва дышала, и вовсе не из-за качелей. Меня переполняли эмоции, как пчелы – улей. Он флиртует! И мне это нравится – да я просто жажду этого. Опасность, опасность, опасность , жужжали пчелы, пытаясь меня удержать.
Разве они не знают, что я наслаждаюсь острыми ощущениями от опасности?
Я тихонько кашлянула и остановила ленивое покачивание качелей, схватившись за веревку.
– Спасибо… Заш, – затем, пока ему не пришло в голову, что это благодарность за комплимент, добавила, – за то, что поймали меня.
Он подмигнул.
В тот момент я ничего более не видела. Снова, и снова, и снова, и с каждым мысленным повторением сердце подпрыгивало, как в момент падения с качелей.
Мария могла драматизировать, привлекая внимание Ивана. Но меня в самом деле спасли! А потом сделали комплимент. И подмигнули…
Никогда еще я не чувствовала себя настолько неловко в Ипатьевском доме, как сейчас.

⁂

– Охрана была усилена, – расхаживал Авдеев перед окном гостиной. – Вам запрещено высовывать голову наружу или пытаться подать кому-либо сигнал… под страхом расстрела. – Он остановился. – После проверки комиссия позволила нам открыть одно окно. – Он толкнул створку, и она слегка приоткрылась. Щебетание птиц ворвалось в наши комнаты.
Окно было открыто – целое окно! Оконная комиссия – или как их там Авдеев называл – предоставила нам свежий воздух. В нашей пятикомнатной тюрьме уже пахло свежестью. Чистотой. Как будто жизнь вернулась.
– Спасибо, – искренне поблагодарил папа.
Комендант кивнул и вышел. Никто из нас не зааплодировал, но мы обменялись выражениями такого удивления и восторга, что с тем же успехом могли бы закричать: «Ура!».
Теперь можно ответить офицеру Белой армии. Нас и впрямь могут спасти. Какое прекрасное время для открытия окна. Даже слишком.
– Папа, – прошептала я, – думаешь, они знают? Насчет освобождения?
– Если бы они знали, Настя, то не открыли бы окно.
– Но охрану усилили.
Я спровоцировала достаточно озорных выходок, чтобы услышать предостерегающий вопль сознания. Все идет слишком легко – значит, впереди подвох. Опасность.
– Наш побег благословлен, – откликнулся папа. – Но мы будем действовать с величайшей осторожностью. Я рассчитываю на твой аналитический ум.
Как только мы сочли это безопасным, Ольга села писать ответ офицеру Белой армии. Мы подробно рассказали о недавно открытом окне и постах надзирателей наверху. О внезапных проверках и о том, что у солдат есть система тревожных звонков, доступных в любой момент. Мы также не забыли упомянуть охранников через дорогу, которых никогда не видели, но о которых знали – они стреляли в меня.
Наконец мы спросили, будут ли спасать и наших друзей – доктора Боткина, Анну… Папа попросил Ольгу также сделать небольшую заметку о его дневниках и личных документах, которые по-прежнему лежали в ящике во флигеле.
– Не забудь заверить этого офицера в нашем спокойствии. Он должен знать, что мы будем держать себя в руках как во время переписки, так и во время спасения.
Письмо получилось длинным. Спасение казалось реальным. Теперь мы знали, что через несколько дней будем свободны!
Я незаметно ускользнула, чтобы вытащить матрешку из-под блузки. Она казалась теплее, но шва до сих пор не было. Я ожидала, что она откроется, сильнее, чем когда-либо. И можно будет использовать ее в ночь побега. Мои мысли вернулись к спрятанным чернилам. Если мы скоро сбежим, нужно наполнить жестянку облегчающими заклинаниями для Алексея. Для путешествия. Было бы идеально, если бы они все были сформированы и готовы, чтобы мне не пришлось делать их во время побега – тем более никто из моей семьи, кроме Алексея, не знал, что я тайно пытаюсь освоить мастерство заклинаний.
Папа читал нам Священное Писание перед сном, как делал это каждый вечер, и комната растворялась, когда наши сердца наполнялись надеждой. Какой сумасшедший день – почти четыре часа в саду, незапертое окно, запланированное спасение и… подмигивание, которое не покидало моего сознания.
Я пропустила половину папиной молитвы, прокручивая в голове этот эпизод. Как озорное напоминание о том, что мое сердце осмелилось затрепетать, когда я встретила солдата с красивыми глазами, что были окружены не менее прекрасными длинными ресницами. Мы не встречались взглядами на время, достаточное, чтобы я запомнила их цвет. Хотя Мария, я уверена, сможет мне сказать, если спрошу. Она обращает внимание на такое.
Когда мы наконец забрались на наши койки и свет погас, я повернулась к ней лицом, собираясь спросить, знает ли она цвет глаз Заша. Но она заговорила первой:
– Я хочу рассказать Ивану.
Я оцепенела.
– Что ? – желая убедиться, что поняла ее правильно, я уточнила: – Сказать ему что ?
– О спасении. Хочу, чтобы он пошел с нами.
Я потянулась к ее руке.
– О, Мария, ты не можешь… пока не можешь. Не сейчас. Подожди, пока мы не получим ответ от офицера Белой армии. Подожди, пока мы не приступим к осуществлению плана.
– Почему я должна ждать?
– Потому что раскрытие столь рискованного предприятия так рано подвергает нас опасности.
– Как тогда, когда тебя чуть не подстрелили? – поддела она.
Боль этого воспоминания вытеснила из памяти подмигивание Заша.
– Да. Именно так.
– Иван – хороший человек. Он не причинит мне вреда. Он никому не скажет.
– Я вижу, что он добр и нежен с тобой, но ради безопасности нашей семьи – а ты знаешь, что папа согласился бы со мной, – подожди еще немного.
Она долго молчала.
– Мария… Я не против твоего влечения к нему. Я хочу , чтобы ты была счастлива.
– Правда? – Ее глаза наполнились слезами. – На днях ты выговаривала Ивану. Ругала  его!
Я потянулась к ней и обхватила обеими руками ее кулак.
– Ох, сестренка, я хочу, чтобы ты была счастлива, но будь осторожнее, когда заводишь здесь друзей. Разве ты не понимаешь? Ты подвергаешь опасности всех нас, и Ивана в том числе. А он ставит под угрозу твое благополучие! Сейчас ты должна усмирить свои чувства. – Я понизила голос до еле слышного вздоха. – Подожди, пока Белая армия не спасет нас. Я уверена , Иван присоединится к нам, если этот план сработает.
– Но что, если они убьют его первым? – всхлипнула она. – Вдруг они – Белая армия – не узнают, что он добрый, нежный, заботливый? Выстрелят ему в голову… и… и… – От слез у нее перехватило дыхание.
Только тогда я поняла, насколько глубоко она привязалась к Ивану. Я и раньше видела, как она флиртует с другими мальчиками, но все это было не настолько серьезно. Уверена, в нашем мучительном заточении каждое проявление доброты ощущалось значительно острее.
Я сжала ее кулаки.
– Мы должны полагаться на Господа Бога. Он защитит нас. Вспомни, что читал папа. – Я пыталась убедить не только ее, но и себя. Но сердце предательски забилось от тревоги за Заша. А что, если он  будет ранен – или даже убит – во время нашего освобождения?
– Бог защищает солдат-большевиков?
Я не знала, как на это реагировать.
– Иван не большевик. Ты сама сказала. Он – просто солдат.
Он находился здесь ради нее. Но если я скажу это Марии сейчас, ничто не помешает ей рискнуть нашими жизнями из-за любви к нему.
Он не большевик. Просто влюбленный мальчик. Ни один большевик не скажет завшивевшей бывшей княжне, что она красива.
Ни один большевик не будет рисковать репутацией, раскачивая девушку на качелях под возможным наблюдением коменданта.
И никакой большевик не удержит ее на ногах, не прижмет к себе… и не будет ей подмигивать.
У меня снова екнуло сердце. Я отдернула руки от Марии, чувствуя себя ужасной лицемеркой.

13

26 июня 

– С днем рождения! – все окружили   кровать Марии и выкрикнули поздравление так громко, как только могли. Ее глаза распахнулись, и она заулыбалась.
Мы кричали и танцевали вокруг ее кровати. Ну, все, кроме мамы. Она сидела в инвалидном кресле, пытаясь улыбнуться. Папа держал Алексея, и мы кричали: «Ура!» – так громко, что солдаты, наверное, слышали нас даже из подвала.
Мария взвизгнула и натянула одеяло на голову. Мы с Татьяной кинулись ее щекотать. Ни у кого из нас не было подарков, поэтому мы делали все, что могли, дабы побаловать ее. Мама сплела кусочки кружева вместе, и получилась новая лента для ее головы. Мы с Алексеем отдали ей свои порции какао. Даже Джой, казалось, понимала, что Мария сегодня заслужила дополнительные облизывания.
Около полудня я пробралась в кухню посмотреть, что из продуктов осталось. Ничего, кроме маленького пакета чечевицы и незначительного количества бульона. Не из чего было испечь не то что торт, но даже обычный сладкий блин на день рождения сестры. Корзинку от монахинь еще не принесли. Когда она прибудет, я смогу найти гораздо больше, чем яйца и сахар. Но успеет ли офицер Белой армии так спешно ответить?
– Чем сегодня займешься? – спросил папа Марию, когда я вернулась в комнату. – Опять картами? Могу прочесть любую книгу на твой выбор.
– Расскажи, как вы познакомились с мамой.
Мария опустилась на пол возле окна, но ее взгляд метнулся к двери. Я не знала, кто из охранников сегодня дежурит, но она, скорее всего, думала об Иване. И о какой-нибудь романтике.
Я устроилась рядом, желая услышать рассказ. Пытаясь, впрочем, безуспешно, не думать о Заше.
Глаза папы блеснули.
– Ах, так вы просите волшебную сказку! – Он почесал мохнатую голову Джой. – Не могу отказать.
Даже мама слабо улыбнулась, и ее глаза засияли от воспоминаний.
– Я впервые увидел вашу маму на свадьбе ее сестры. Мне тогда было шестнадцать. Все мечтают встретить свою любовь таким образом – на балу, где можно просить ее руки и танцевать с нею.
Все мы, девочки, вздохнули и еще глубже погрузились в слушание. Я вообразила Екатерининский дворец с золочеными полами и высокими окнами. Представила себя кружащейся в прелестном платье, с волосами, заплетенными в косы и украшенными жемчугом. Подумала об одежде, в которой я выгляжу грациозной.
– Впечатление оказалось ярким. Мы были вместе достаточно долго, чтобы понять: нам обоим нужно немного подождать. Она вернулась в Гессен, а я остался в России. Пять лет мы не виделись. Не удавалось даже переписываться. Но потом она приехала на шесть недель, и я решил завоевать ее сердце и сделать своей женой.
– Только я сказала «нет».
Мама прикрыла улыбку носовым платком.
Мы знали эту историю: она сказала «нет», хотя обожала его, да и возраст позволял согласиться на предложение руки и сердца – ей было семнадцать лет.
– Может, она и отказала, но согласилась  тайно писать мне письма, когда вернется домой. Мало того, она отвергла все другие предложения руки и сердца, в том числе и то, которое сделало бы ее следующей королевой Соединенного Королевства!
– Это предложение сделала моя бабушка, королева Виктория. Я даже не думаю, что он хотел  жениться на мне.
– Его потеря, – взмахнул рукой папа. – Наконец, еще одна свадьба свела нас в Кобурге, и я понял, что, если не завоюю ее, другого шанса не будет. Поэтому признался в вечной любви самым романтичным образом, какой только смог вообразить…
– Насколько я помню, ты умолял меня сквозь слезы, – прощебетала мама.
– …самым романтичным образом, какой только возможен . И знаешь, что она сказала? – мы все знали эту часть истории и повернулись к маме за продолжением. Ее бледные щеки вспыхнули, и она виновато надула губы.
– Я сказала: «Очень хорошо. В любом случае, за кого же еще мне выходить замуж?».
– Да, ты так и ответила. Но все, что я услышал, было ясное «да».
Он поцеловал ее в губы.
– Тебе не за кого было выходить замуж, потому что всем остальным принцам ты отказала.
Нас прервал стук в дверь. Такой легкий, что мог послышаться, но все замерли. Авдеев никогда не стучал – он входил. Стук не повторился, но ручка медленно повернулась, и дверь осторожно открылась.
Сначала мы увидели нос, а потом каштановые волосы. Иван. При виде нас его веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке.
– Я слышал, у вас сегодня день рождения.
Мария порозовела, как гранат. Ее рука нащупала мою среди складок платьев, и я сжала ее пальцы. Иван не стал дожидаться приглашения. Он вошел в комнату, держа перед собой крошечный украшенный узорами шоколадный торт.
Мы ахнули. Торт. Настоящий  торт!
Иван оглянулся назад в коридор. Затем вошел и поставил торт на стол. Он встретил взгляд Марии и сам слегка покраснел.
– С днем рождения, великая княжна Мария.
Другой рукой он передал корзину с едой от сестер. Вышел, слегка поклонившись, и мы в едином порыве изумления повернулись к Марии. Приоткрыв рот и округлив глаза, она медленно приблизилась к торту.
– Там записка, – прошептала она, поднимая с торта маленький обрывок бумаги. – «Пусть этот торт будет сладким, прекрасным и неожиданным… как и вы для меня».
Мое сердце растаяло вместе с тонкой глазурью, стекающей по торту. И я решила больше никогда не ругать ее за общение с этим юношей. Мы обняли ее, а затем разделили маленькое угощение. Я не знала, купил ли он торт, испек или подкупил кого-то, но на вкус сладость напоминала облака и мечты.
– Настя, отнеси эту корзинку Харитонову, – многозначительно сказал папа.
Я кивнула и подчинилась. Пока шла до маленькой кухни, успела обнаружить письмо от офицера Белой армии. Развернула и быстро пробежала по строчкам. Достаточно, чтобы получить представление о его содержании. В этот раз у нас не просили никакой информации.
В этом  письме содержался план нашего побега.

14

Это был худший план спасения  , который я когда-либо читала.
– Я могла бы спланировать побег и получше, – прошипела я папе.
– Даже Джой могла бы придумать план получше, – проворчал Алексей. Спаниель фыркнул, будто соглашаясь.
В письме говорилось, что нам следовало ждать сигнала ночью. Как только он – кто бы это ни был – придет, мы должны забаррикадировать дверь мебелью, а затем вылезти из единственного открытого окна, используя веревку. Которую еще предстоит сделать.
Я не представляла, как маме или Алексею хватит сил спуститься по самодельной веревке в темноте. А что насчет ночных дозорных, которые без устали охраняют наши окна? Что с охранниками, патрулирующими пространство между заборами? А те пулеметы на первом этаже, следящие за окрестностями, с тех пор как стало известно о приближении Белой армии?
– Мы рассказали им обо всех возможных опасностях, – сказал папа. – Этот офицер и его люди не хотят умирать. Они продумают все до мелочей. – Но уверенности в его голосе не чувствовалось.
В ту ночь мы все ждали, полностью одетые, устроившись так, чтобы нас не увидели в окна. Мы с сестрами связали простыни в веревку с множеством узлов, за которые можно было держаться. Напряжение, вызванное слабым планом спасения, приглушило радость Марии по поводу дня рождения.
Мы сидели близко друг к другу, и большую часть времени она перечитывала записку от Ивана.
– Мне нужно ему сказать. Я не могу сбежать без него. Не могу, Настя.
Я не знала, что ответить. Все происходило слишком стремительно.
– Скорее всего, нас спасут не сегодня. Еще слишком рано. Они подождут до завтрашнего вечера.
– Думаешь?
Нет. Я не могла читать мысли этого офицера. Не доверяла его планам. Все это слишком непредсказуемо. Целый день я потратила на то, чтобы израсходовать последние чернила Заша и заполнить пустую жестянку из-под масла четырьмя заклинаниями облегчения. Как только услышим сигнал, я наложу заклинание на колено Алексея, и мы убежим.
Но я пребывала в смятении. Матрешка оставалась наглухо запечатанной, и офицер Белой армии с каждой минутой терял мое уважение. В его плане почти не было деталей. Он подвергал наши жизни опасности.
И жизни большевиков, которых мы полюбили.
Я не могла найти способ предупредить Ивана, да и не думала, что это хорошая идея. Хотя как охранник, он мог бы помочь, если нас попытается задержать другой солдат. Логика требовала держать наших друзей подальше от происходящего. Но сердце побуждало меня к тому же, чего жаждала Мария, – предупредить Заша. Позвать его бежать вместе с нами.
Я сосредоточилась на голосе разума. Я буду скучать по Зашу. Если нам удастся сбежать, эта часть истории останется неоконченной, и мы никогда больше не увидимся. Но безопасность и выживание моей семьи были важнее.
Мы ждали. И ждали. И ждали.
Мария часами шептала, какой Иван милый. Заботливый. Внимательный. Я не могла не согласиться, но когда она, наконец, задремала, испытала облегчение. Папа и Алексей оставались самыми бдительными. Мама сидела с закрытыми глазами, но я знала, что она не спит.
Я вытащила матрешку из-под блузки. Уже столько раз на нее смотрела, что не ожидала появления нового. Но теперь вокруг игрушки виднелось легкое свечение. Еще не шов, но определенно магия.
– Папа, – прошептала я, задыхаясь.
Он подошел, и я показала ему свечение.
– Заклинание почти готово, – улыбнулся он. – Это знак. Какое бы заклинание эта кукла ни выпустила, оно поможет, спасет нас. Уверен.
Я испытала огромное облегчение. Если эта попытка спасения провалится, у нас, по крайней мере, есть запасной план. Заклинание от великого мастера Дочкина.
Ночь не принесла ничего нового. Ни я, ни папа, ни Алексей не спали. Когда доставили завтрак, я с трудом проглотила ломтик сухого черного хлеба. От сестер пришла корзина с продуктами, но новой записки не нашлось. Я разрывалась между необходимостью лечь спать и желанием встряхнуться в залитом солнцем саду.
Нам пришлось развязать веревку и вернуть простыни в постели, чтобы солдаты ничего не заподозрили. Мои пальцы болели от распутывания узлов. Сегодня вечером, боюсь, придется опять их связывать.
Наконец пришло время прогулки. Алексей и мама остались в доме. Ольга – с ними. Мария, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, выскочила на солнечный свет и побежала прямо к Ивану. Я не винила ее за это. Она собиралась рассказать ему все, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить ее.
Папа тоже понял, как она намерена поступить, еще вчера, после случая с тортом. И мы, вся семья, договорились не посвящать ее в мелкие детали. Она страдала в этом доме больше всех – дольше, чем все мы, дети, сидела взаперти без компании.
Прошлой ночью, как только стало ясно, что нас не спасут, я часами распутывала простыни и размышляла о Заше, позволяя зову сердца воевать с голосом рассудка. Я сознавала, что какая-то часть меня выискивает малейшее движение или взгляд, которые могут свидетельствовать о проявлении симпатии. Но истина в том, что я ничего о нем не знаю. Но хочу узнать. Поговорить с ним. Веской причины не делать этого не находилось.
Поэтому на прогулке в саду, пока Иван с Марией шептались в скрытом деревьями уголке у качелей, я подошла к Зашу. Авдеев сегодня к нам не присоединился, так что риск получить выговор был невелик. Солдаты бормотали что-то о его водочных запасах. Я слышала непрерывный звон стекла о стекло, сопровождаемый всплеском и кашлем. Папа говорил, что у выпивки всегда есть причина. Возможно, Авдеев все больше и больше потакает своим желаниям, потому что Белая армия приближается. Или, возможно, потому что мы начинаем ему нравиться, и он не уверен, что сможет справиться со своими обязанностями.
В глубине души мне было жаль его. Даже солдаты по очереди заходили к нему в кабинет и периодически помогали выполнять задачи, о которых он забывал.
Заш смотрел, как я иду через сад, пока я не остановилась перед ним.
– Я слышал, у вашей сестры был отличный день рождения.
Я широко улыбнулась, хотя солнце жгло мои и без того сухие глаза.
– Лучше, чем кто-либо из нас мог надеяться.
– Рад это слышать.
Он отвел глаза. Мы смотрели, как Иван и Мария кружат по саду. Под солнечным светом, с новой лентой на голове, она сияла. Я инстинктивно коснулась пальцами собственной головы с колючим ежиком растущих волос. В памяти всплыл последний разговор с Зашем.
– Вам идет, – сказал он.
У меня вырвался смешок.
– Идет? Облысение ?
– Оно подчеркивает вашу силу, Настя. Вот что я имел в виду.
– О. – Каждый раз, когда он произносил мое имя, часть меня таяла.
Заш глубоко вздохнул.
– Чего вы хотите? Что я… мы… можем сделать для вас, чтобы вы стали… – он указал на Марию, восторженным солнечным лучиком идущую рядом с Иваном, – вот такой?
Первый мой порыв был – перевести беседу в шутку. Но если сегодня вечером мы уедем из Ипатьевского дома, я хочу говорить с Зашем без страха.
– Зачем вам это? – Я вскинула на него взгляд, с тревогой ожидая реакции.
Он смотрел открыто. Искренне. Не как суровый солдат. От этого каждое его слово, миновало рациональную мою часть и попадало прямо в сердце.
– Вы умеете находить радость в мелочах. Для разнообразия хотелось бы увидеть, как радость находит вас . Удивляет вас. Вы этого заслуживаете. – Его рука коснулась моей так удивительно легко. У меня перехватило дыхание, и я поймала себя на том, что борюсь с желанием придвинуться ближе и переплести свои пальцы с его.
Вместо этого я отступила назад. Если я позволю нашим ладоням сплестись – вряд ли смогу спуститься по веревке к спасению. Его нужно оставить позади. Даже мысль об этом обожгла мне горло и разрушила волшебство, расцветавшее между нами.
Он заметил перемену и тихо спросил:
– Что? Что случилось?
Мой голос прозвучал глухо:
– Я не могу… – Легкое покачивание головой. – Поговорим завтра, Заш.
Я отвернулась, по рукам пробежал озноб, несмотря на дневную жару.
Для нас двоих завтра не наступит.

15

– Мы не можем этого сделать. – Папа   мерил шагами спальню, а связанные простыни безвольно свисали с наших с Марией колен. Мы собирались развязать все узлы. Снова.
Еще одна бессонная ночь. Хождения взад-вперед, мысли, постоянное напряжение, готовность броситься в бой или забаррикадировать дверь мебелью. Сигнала нет. Спасения нет.
Чем больше мы размышляли об этом плане, тем более безрассудным он казался. Даже если мы все благополучно спустимся по веревке со своими пожитками и утихомирим собак, как выберемся через крепкие ворота ограды? Как сюда  попадет офицер Белой армии?
– Люди умрут, – заключил папа. – Вероятно, некоторые из местных солдат.
Мария судорожно вздохнула. Мое собственное сердце сжалось. Заш. Иван. Даже Авдеев. Я не желаю им ни ран, ни смерти. Мы месяцами общались с этими солдатами, хотя они стерегли нас в этой ссылке.
– Их жизни важнее, чем побег, – сказал папа. Вывод был окончательным. Мы все знали, что это правда. Я сердцем чувствовала, что скорее останусь в изгнании, чем стану причиной смерти солдат.
В то утро мама нацарапала ответ офицеру карандашом, так как у нас кончились чернила. Она отдала листок мне, нужно было вставить его в бутылку из-под сливок и отправить с монахинями. Она писала резко и серьезно:

Мы не хотим и не можем бежать. Нас можно увести только той же силой, что и привела нас из Тобольска. Мы не желаем причинять любые страдания коменданту или охранникам – которые были так добры к нам, – вследствие нашего побега. За нами слишком внимательно надзирают. Если вы планируете освободить нас, тогда, ради Бога, прежде всего, избегайте кровопролития.  

Мы все его подписали.
Прогулка была омрачена. Никому не хватало сил улыбаться или веселиться. Иван поспешил навстречу Марии, и они отступили в небольшую рощицу за углом. По его напряженному шепоту я догадалась, что он интересуется спасательной операцией.
Мария разрыдалась, и он обнял ее. Проходя мимо них, я заметила, как он обхватил ее лицо руками и тихо сказал:
– Я не позволю тебе умереть здесь, Мария. Я вытащу тебя отсюда.
Она шмыгнула носом и кивнула.
Я поспешила дальше, ища глазами Заша. Желание мчаться к нему, как Мария бежала к Ивану, заставляло меня ускорять шаг, пока я наконец не увидела его. Он шагнул ко мне, и, словно заранее договорившись, мы отступили в тень у стены дома, ища уединения. С маской непреклонного большевика, презирающего нас, было покончено несколько дней назад.
Это были мы, Заш и Настя, узнавшие, что такое дружба. Я вдыхала его запах – смесь земли и дыма, свежего воздуха снаружи и затхлого, который впитался в одежду, когда Заш нес караул, внутри.
– Наступило завтра, – тихо сказал он. – Я вижу: что-то не так.
Я прикрыла глаза, словно падая с небес.
– Вы же знаете, я не могу вам сказать.
– А мне хотелось бы, чтобы вы это сделали.
– Разве вы еще не в курсе? – Он провел так много времени с Иваном, что, без сомнения, узнал о грядущей попытке спасения.
– Есть подозрения, но я предпочел бы услышать правду от вас.
Я распахнула глаза и вскинула голову, пристально глядя в его лицо. Он сидел, согнув колено и положив на него руку. Глядя на меня в ожидании.
Я сдалась.
– Мы поняли, что нам предстоит умереть здесь, – едва прозвучали эти слова, как я поняла, почему так тяжело было на сердце, – потому что беспокоимся о вас. Я  беспокоюсь о вас… и других солдатах, – поспешно добавила я. – Для нас это гораздо важнее, чем… ну, чем выживание, полагаю.
– Абсурд! – Прежде мягкий, его тон стал резким. – Как возможно беспокоиться о похитителях больше, чем о собственной семье?
– Я этого не говорила. – Я с трудом поднялась, чувствуя зарождающуюся злость. – Дело не в том, о ком мы думаем больше или меньше. Мы заботимся о каждом солдате. Я Романова и буду  ценить жизнь – жизнь каждого человека – превыше всего. Нет никакой пользы от ненависти к ближнему.
Заш несколько раз открыл и закрыл рот, пока, наконец, не покачал головой с легкой ошеломленной улыбкой.
– Неужели вы не понимаете, что эти солдаты, скорее всего, позволят вам сбежать, если вы действительно попытаетесь? Они любят вас.
Они . Не мы .
Он протянул руку и осторожно стянул шарф с моей головы. Я чувствовала его близость. Хотела ее.
– Они любят вас, – повторил он.
Где-то в узком пространстве между телами наши руки нашли друг друга в траве. Легкое касание – достаточное, чтобы понять: мы оба хотим большего, чем роли караульного и пленницы. Жаждем этого.
Его слова повисли в воздухе между нами, пока внимание не привлек скрип ворот. Во двор въехал автомобиль и остановился перед домом. Я это уже видела.
Заш вскочил на ноги и снова занял пост у стены. Боже, как быстро он вернулся к этой непреклонной большевистской позе!
Но теперь я видела сквозь нее. Узнала темноволосого пассажира авто. И с ним всем сердцем ощущала безопасность.
Автомобиль остановился, разбрасывая гравий. Молодой круглолицый мужчина, вышедший из машины, посмотрел в сторону дома и решительно направился к нам. Белобородов – председатель Уральского Областного Совета.
Неожиданная проверка.
Я оттолкнулась от стены дома и присоединилась к папе, чтобы встретить сопровождающих лиц. Папа протянул руку, но Белобородов не пожал ее и вообще к нему не обратился. Вместо этого прошел мимо, остановившись перед Зашем.
– Где твой комендант, солдат?
Заш резко поклонился.
– Внутри, товарищ председатель.
Белобородов, прищурившись, оглядел сад.
– А где остальные ссыльные?
Как и Заш, я огляделась. Мы с папой, Татьяной и Алексеем стояли среди редких деревьев на краю сада.
– Моя жена не покидает постель, она больна, – сказал папа. – Старшая дочь ухаживает за ней.
Белобородов даже не кивнул. Вместо этого перевел взгляд на рощицу, скрывавшую качели, и глаза превратились в щелочки. Между деревьями, в дальнем углу у забора, я уловила движение.
Сердце упало.
Мария.
Белобородов прошелся по саду. Целое мгновение я не могла шевелить ногами, но как только овладела собой, поплелась за ним. Казалось, разум парит далеко впереди. Хотелось окликнуть Марию, чтобы она вышла из-за деревьев, успела спрятаться или хотя бы отстранилась от Ивана. Ведь именно поэтому она по-прежнему оставалась в роще.
Но я не могла выдавить из себя ни звука.
Я обогнула дерево через несколько секунд после Белобородова и увидела Марию в крепких объятиях Ивана. Это был всего лишь поцелуй. В другой жизни, в другой ситуации никто бы не рассмотрел в этом жесте ничего неприличного. Всего лишь проявление нежности.
– Мария! – ахнула я, желая предупредить.
Они с Иваном отскочили друг от друга, их взгляды устремились прямо на Белобородова. Иван побледнел, а глаза Марии расширились. Подошел папа, следом – Заш. Я взяла отца за руку, и он крепко стиснул мою ладонь в ответ.
Заш сжал губы в тонкую мрачную линию. Он встретился со мной взглядом, и от смирения в его глазах у меня скрутило живот. Похрустывание щебня под ногами возвестило о приближении коменданта Авдеева.
Белобородов довольно долго молчал, и никто не осмеливался нарушить тишину. Затем он холодно скомандовал:
– Девочка, вернись к своему отцу.
Он не сводил глаз с Ивана.
Мария, дрожа, подошла к папе. Он не обнял ее – вместо этого взял за руку и повел обратно к дому. Я не знала, что делать. Идти следом? Остаться?
Белобородов кивнул в мою сторону.
– Проводите их в комнаты.
Зашу ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Пока он провожал меня с папой, Белобородов спросил коменданта Авдеева:
– Кто этот предатель?
– Иван Скороходов, товарищ председатель, – ответил Иван. – Я не предатель. Заключенные не представляют опасности для нашей страны…
Послышалось чирканье металла по коже и звук взведенного курка. Я развернулась, но Заш увлек меня дальше, впившись пальцами в мое предплечье.
Мария оглянулась и, казалось, увидела в мрачном взгляде Ивана что-то такое, чего я не могла понять.
– Иван, – выдохнула она. – Ваня! – Она боролась с папой, и Заш бросился вперед, чтобы удержать ее. Она билась, стремясь вырваться из сплетения рук.
– Ваня! Ваня! – Она металась и кричала, словно дикое, перепуганное существо. Я никогда не видела ее такой отчаявшейся.
Казалось, Иван был последней надеждой. Надеждой, которую она теряла.
Один из большевиков, приехавших с Белобородовым, покинул свой пост у автомобиля, быстро пересек двор и дал Марии пощечину. Папа оттолкнул солдата, и в тот же миг тот достал пистолет, направив дуло прямо на отца.
Заш встал между ними. С недюжинной силой он одной рукой схватил папу, второй – сжал руку Марии и потащил обоих в дом.
Я побежала за ними, чувствуя, что в мире не хватает воздуха, чтобы наполнить мои легкие.
Несмотря на отчаянные крики Марии, Иван не произнес ни слова.
Прежде чем завернуть за угол и войти в дом, я оглянулась. Иван просто смотрел нам вслед. Наши взгляды встретились. В этот момент я увидела то же, что и Мария: он прощался.
– Настя, – Заш вернулся к началу лестницы и протянул мне руку, – пожалуйста.
Он казался сломленным.
Я приняла его ладонь, и он повел меня наверх.
Раздался выстрел.

16

Выстрел отдавался в моем черепе  , как бесконечное эхо.
Он мертв. Ивана застрелили.
Заш, поднявшись по лестнице, привалился к стене и поднял дрожащую руку, чтобы прикрыть измученное лицо. Я почти не дышала. Не могла осознать.
Крик Марии пробивался сквозь стены, пока, казалось, не достиг каждого уголка России. Но последним ударом, вдребезги разбившим мое самообладание, стало мгновение, когда Заш, словно обессилев, упал на колени.
Я упала рядом, рыдая от страха и потрясения. Крепко обняла его, и он прижался ко мне, обняв одной рукой. Я утешала его, как только могла.
Всего секунду. Короткий, судорожный вздох, и затем он заставил себя подняться.
– Я… я не могу, – прохрипел он, судорожно глотая воздух. – Он войдет.
С лицом, искаженным гримасой боли, он помог мне подняться на ноги.
– Вы…
Я кивнула, приказав собственным мышцам удерживать тело.
– Понимаю.
Я сжала его руку так крепко, что ему, наверное, стало больно. Но иногда утешение должно ранить сильнее, чем горе, чтобы превратить его в утихающую печаль.
Мы расстались, и я вошла в нашу тюрьму. Сегодня Зашу придется быть большевиком, иначе он будет следующим, кто окажется с пулей в голове. Я пыталась успокоить его, как могла.
В главной комнате Мария свернулась клубочком на полу, причитая и царапая ногтями ковер. Я склонилась над ней, такая же дрожащая и опустошенная. Что сейчас произошло?
Послышалось движение.
– Папа… Папа, что мне делать?
Это был не отец, а Алексей. Он подкатился в мамином кресле и положил руку на мое плечо.
– Уложи ее в постель. – Его юное лицо застыло в мрачной решительности. Он и раньше видел смерть, когда ездил с папой к войскам накануне революции. Казнь Ивана ранила его в самое сердце, но он знал, как сохранять спокойствие и контролировать ситуацию.
Я же не понимала, как реагировать. Как осознать такое!
– Никто из нас не утешит ее, – закончил Алексей.
Папа отнес Марию на кровать. Я развернулась к распахнутой двери. Заш все еще стоял, прислонившись к стене на лестничной площадке, прикрыв лицо ладонями. Сила, проявлявшаяся порой, когда мои родные – брат или сестры – страдали, гудела внутри. Он выглядел таким слабым. Таким далеким.
Я прошла через комнату, желая захлопнуть дверь и оградить Заша от рыданий Марии, но рядом раздались сердитые шаги. Я отскочила назад. Заш глубоко вздохнул, протер глаза рукавом и вытянулся по стойке смирно. Ему не очень удавалось вернуть себе стойкость, даже на то, чтобы просто взять себя в руки, ушло много сил.
Услышав голос Белобородова, я закрыла дверь, слишком напуганная, чтобы смотреть ему в лицо. И молилась, чтобы он не вошел к нам. Пусть лучше идет к коменданту Авдееву.
Топот достиг лестничной площадки, и Белобородов рявкнул:
– Ты, иди и закопай тело!
– Слушаюсь. – Холодный отклик Заша можно было принять за готовность служить… или ненависть. Кажется, теперь я понимала, что помогает ему держаться.
Он отправился вниз, ступая тяжелее, чем обычно.
Белобородов и Авдеев удалились в кабинет. Я облегченно вздохнула и подошла к открытому окну. Я не хотела видеть тело Ивана, но и Заш тоже. Казалось, если я буду смотреть, хотя бы так мое присутствие придаст ему сил.
Хотя на стекле по-прежнему оставалась побелка, я наблюдала через отверстие.
Заш, спотыкаясь, шел через лужайку с лопатой. Другие большевики стояли на постах у ворот или рядом с машиной Белобородова. Зашу придется справляться со смертью друга в одиночку.
Едва он добрел до трупа Ивана, как Белобородов выскочил на площадку, сел в машину и умчался прочь от Ипатьевского дома. Как только ворота за ним закрылись, Заш упал на колени и подхватил окровавленное тело Ивана на руки.
Он укачивал мертвого друга, и боль, разрывавшая Заша изнутри, сопровождалась тихими всхлипываниями. Моя душа чувствовала это и плакала вместе с ним.

⁂

Мария не произносила ни слова. Не играла в игры. Ела так же послушно, как и собаки, но без особого энтузиазма. Почти как во сне. Ни одна попытка завязать разговор не была встречена ответом. Она находилась в другом мире.
Словно я уже потеряла ее, отдав Красной армии.
Когда она не ела, то лежала в постели, как мама. Никто из нас не винил ее, но и утешить не мог.
Я присела рядом и погладила пушок на голове спящей Марии. Начала растирать ей ноги, затем прижалась к ней и крепко обняла. Я должна была сделать хоть что-то . Она моя сестра. Неважно, чувствует ли она мои слезы, любовь, нежные поцелуи на щеке, все сестры так поступают.
Два дня спустя Авдеев вошел в нашу комнату. Его глаза покраснели, щеки обвисли, а кожа выглядела болезненной и бледной.
– Меня сменяют. Новый комендант прибывает сегодня днем.
– Вы остаетесь, чтобы ему помочь? – спросила я со странной надеждой.
– Скорее всего, нет.
Папа крепко пожал ему руку.
– Идите с нашими благословениями и любовью.
Подбородок Авдеева задрожал. Комендант кивнул и удалился в свой кабинет, чувствуя себя побежденным.
Мы сделали все возможное, чтобы привести в порядок свои комнаты, хотя этого не требовалось, так как уборка была одним из немногих способов, с помощью которых мы коротали время. Остаток дня мы чинили одежду, и я старалась выглядеть как можно опрятнее.
Я не знала, почему мы так поступили, – может, потому что, хотя Авдеев был постоянно пьян, жаден и во многом неумолим, он все же заботился о нас. Прислушивался к некоторым просьбам. Мы пришли к спокойному пониманию наших ролей, и он, казалось, ценил это так же высоко, как и мы.
Новый комендант нас не знает. Нам снова предстоит стать изгнанниками. Огромным упущением стал тот факт, что одна из подопечных Авдеева – бывшая великая княжна России – имела связь с одним из его собственных солдат. Показателем его излишней снисходительности. Тем самым он скомпрометировал Красную армию.
Ивана застрелили из-за этого. Из-за дурацкого поцелуя.
Я проверила матрешку в корсете, уверенная, что заклинание уже готово. Но шов по-прежнему был не более чем полоской света – ничего, что можно открыть руками. Часть меня ненавидела заклинание за то, что оно так долго формировалось. Но частично я доверяла папе и времени, которое требовалось, чтобы сильная магия вызрела должным образом. Особенно если это заклинание окажется таким мощным, как предполагал отец.
Мы пообедали и оставались в столовой, пока не появился новый комендант. Стало слышно, как открылись ворота. Как закрылись. Хруст шин предшествовал хрусту сапог.
На лестнице появилась чья-то голова. Я выпрямилась в кресле. Брови. Взгляд стальных глаз встретился с моим. Глаза, которые я видела раньше. Которым я подмигнула, когда ехала в поезде с призом, думая, что покидаю этого человека навсегда.
Яков Юровский.
Он остановился на пороге столовой.
– Здравствуйте, граждане.
Казалось, он обращался только ко мне. Его глаза прожигали меня насквозь, до матрешки, лежащей за корсажем. Он знал. Он знал, потому что мое лицо выдало меня. В этот момент я потеряла способность скрывать эмоции. Бдительность ослабла. Семья была разбита. Воля сломлена появлением этого человека.
– Приветствую вас, комендант, – протянул руку папа.
Юровский коротко пожал ее.
– Как колено царевича?
Брови отца изогнулись при этом вопросе.
– Пока не очень хорошо.
Юровский как-то странно кивнул и оглядел комнату.
– Здесь состоится осмотр и опись ваших вещей, а также вашего жилья.
Несомненно, мы подчинимся. Он наш новый начальник.
И с его приходом… все поменяется.

⁂

Авдеева мы больше не видели. Юровский закончил осмотр наших комнат и обратил внимание на украденные охранниками вещи. Папа отметил, насколько скрупулезен Юровский. Он лучился оптимизмом. Я – нет, тем более что Юровский смотрел на меня каждый раз, когда проходил мимо.
Он знал, что матрешка у меня. И хотел ее вернуть.
Я начала нервничать. Во время смены командования нас не выпускали в сад, а Заш не дежурил на лестничной площадке. Я хотела увидеть его, убедиться, что с ним все в порядке после смерти Ивана.
В первый же полный рабочий день Юровского, едва рассвело, я проснулась от топота сапог по лестнице. Выбралась из постели, освободив руку из цепкой ладошки спящей Марии. На цыпочках подошла к двери на лестничную площадку и прислушалась. Сапоги остановились, кажется, у кабинета Юровского. Стук. Приглушенное «да». Дверь скрипнула. Цокнули сапоги. Дверь захлопнулась.
Затем наступила тишина.
Я сидела у двери, прислушиваясь, как когда-то, когда Мария и Иван флиртовали на лестничной площадке. Прошло пять минут, свет сильнее пробивался через побелку, дверь открылась. Шаги удалились. Просто встреча. Возможно, с охранником. Юровский собирал информацию как новый комендант, но почему в такой ранний час?
Я уже собралась подняться и пойти переодеться, но тут на лестнице появилась еще одна пара ботинок. Снова топот. Опять шепот. Еще одна встреча.
Так происходило каждые пять минут. Каждые пять минут звук шагов менялся. Разные люди встречаются с Юровским. Что они ему говорят? Верны ли они нам?
День продолжался. За завтраком устроили ежедневный смотр и перекличку. Какао не подали. Пришло время прогулки по саду, но нас не выводили. Возможно, Юровский еще не знал о прежнем расписании.
Горло болело от нехватки свежего воздуха. Кожа словно рыдала, лишенная ощущения солнечных лучей. Мне нужен свет. Мне нужно открытое небо. Я не дышала полной грудью с тех пор, как Белобородов въехал во двор.
Через полчаса к нам вошел Юровский. Папа поднялся со стула.
– Мы пойдем в сад?
– Не сегодня. – Юровский посмотрел на карманные часы, потом на меня. – Охранников заменяют. Во время смены караула вам следует оставаться у себя.
Мое сердце сжалось от ужасного предчувствия.
– Кого? Почему?
Его темные глаза сузились.
– Всех охранников. Полагаю, вы знаете причину.
Мария сидела с остекленевшими глазами, у нее на коленях лежала нетронутая штопка. Юровский заменяет охранников, потому что убежден: они скомпрометированы. Следовательно, они уезжают. Заш уходит. Возможно, уже ушел.
Горло сжалось, не давая дышать. Нет. Пожалуйста, не дайте ему забрать у меня Заша.  Отчасти я понимала, что чувствовала Мария, видя Ивана в последний раз. Должно быть, в тот момент она осознала, что больше никогда его не увидит.
Смогу ли я попрощаться с Зашем? Куда отправляют солдат? Если Юровский решит, что они скомпрометированы, возможно, в тюрьму. Или даже на казнь! Мы слышали выстрелы в Екатеринбурге. Каждый день.
Остаток дня прошел в агонии. Еда от монахинь стала еще более скудной. Мамина головная боль усилилась. Я сидела у единственного открытого окна – достаточно далеко, чтобы меня не видели охранники, готовые стрелять. Но могла наблюдать, как вереница солдат уходит от нас, группа за группой. Сквозь пол до нас доносились стук чемоданов и шорохи сборов, сопровождавшие отъезд.
Я смотрела, смотрела, смотрела. Ради его волос цвета полуночи. Ради прямой спины. Ради красивых глаз, которые подмигивали мне. Ради взгляда украдкой, брошенного в сторону моего окна. Чтобы попрощаться. Но все они носили шапки-буденовки. Солдаты уходили быстро, большими группами, и я не могла разглядеть того единственного.
К концу дня, когда прежние надзиратели ушли, а новые пришли, с ледяной выправкой, достаточной, чтобы застудить июльскую жару, я поняла, что скучаю по Зашу. Он покинул двор. Мы так и не попрощались. Я потеряла его в этом безумии.
Наконец я позволила себе расплакаться в подушку. Пока не зашло солнце. Пока у меня не пропал аппетит. Пока не исчезла надежда.

17

– Тебе нужно поесть, Настя  .
Алексей вручил мне тарелку с едой, и я выползла из постели. Я не могла уйти в себя, как Мария. Я нужна Алексею. Семье. Заш занимал не настолько важное место в моей жизни, чтобы позволить ему разрушить ее.
Мне нужно двигаться дальше. Смотреть вперед.
Мы ели – вернее, ковырялись в еде, потому что все были очень измучены. Но без пищи рисковали умереть от голода. Едва мы закончили ужинать, как к нам вошел Юровский. Авдеев никогда не приходил после ужина. Что ему нужно? Я не могла смотреть на него – теперь даже не из-за матрешки, а из-за Заша.
– Гражданин Николай, пройдемте ко мне в кабинет для беседы.
Юровский не стал дожидаться от папы ответа. Он покинул наши комнаты и вошел в свой кабинет. Отец последовал за ним. Остальные сидели за столом, глядя ему вслед.
– Чего он хочет? – шепнул Алексей.
– Скорее всего, допросить, – предположила я. – Юровский осмотрел наши вещи. Пришло время обыскать нас.
Я не упустила из виду, что новый комендант выждал, пока из Ипатьевского дома не выслали всех наших союзников, и мы пришли в отвратительное расположение духа. Безнадежность и изнеможение – часть его инспекции. Поскольку наши силы на исходе, нас легче контролировать.
– Скорее всего, он допросит всех.
Татьяна почесала Ортипо за ушами, но не посмела передать собаке ни кусочка из нашего драгоценного рациона.
– Я не в состоянии идти к нему в кабинет. – У мамы снова раскалывалась голова. Она осторожно поднялась, не притронувшись к еде, и вернулась в постель. – Если он захочет допросить меня, пусть приходит сюда.
Я уставилась на закрытую дверь, которая лишала нас возможности подслушивать. Сердце стукнуло, казалось, по деревянному корпусу матрешки. Ее необходимо скрыть. А может, Юровский ожидает , что я ее спрячу? Тогда нужно оставить ее при себе. В кармане еще лежали спасительные заклинания для Алексея.
Папа вернулся в сопровождении солдата, которого я никогда раньше не видела. Юровский вошел, не сводя с меня глаз.
– Гражданка Анастасия.
Я медленно поднялась. Он не дал мне времени спрятать матрешку. Ноги несли меня за ним, пока я пыталась сохранить видимость послушания и подавить панику. Когда проходила мимо папы, он кивнул мне – кивнул, чтобы я была сильной. Чтобы не спасовала перед этим человеком.
В кабинете Юровского царил тот же беспорядок, что и при Авдееве. Не знаю, был ли это его хаос, или хлам оставил прежний комендант. Повсюду валялись пустые бутылки, стопки бумаг и закрытые коробки. Только кровать в противоположном конце комнаты была убрана и появились вещи Юровского. Те самые, которые я обыскала перед отъездом из Тобольска.
Комендант указал на стул. Сидеть – значит быть униженной. Уменьшиться. Ослабить решимость, потому что от сидения недолго до поклона. Княжна никогда покорно не присядет.
Но я села, потому что Юровскому нужна уступчивость. И любой намек на мятеж не принесет ничего, кроме вреда.
– В Тобольске мы провели вместе не так уж много времени, но я чувствую, что знаю тебя, Настя. – Когда он произнес мое сокращенное имя, у меня перехватило горло. Слишком лично, словно он знал все мои секреты. Как, вероятно, и было.
– Взаимно, комендант.
– Где игрушка? – Он определенно не терял времени даром.
– Простите?
– Матрешка. Ты взяла ее из моей сумки. Не отрицай.
К моему лицу прилила краска. Я почти ничего не слышала из-за пульса крови в ушах. С трудом вздохнув, откликнулась:
– Я не отрицаю, сударь. Это было неправильно с моей стороны – забрать ее.
Он расхаживал передо мной.
– Где она сейчас?
– Была конфискована, когда я приехала в Екатеринбург, во время первого обыска.
Я старалась говорить беспомощно, словно хотела помочь ему, чем только могу.
Карманные часы Юровского лежали открытыми на столе перед ним, и он некоторое время рассматривал их, словно бы размышляя, как заставить меня подчиниться подобно шестеренкам в часах.
– Гражданка, не лгите мне.
– Я не лгу, комендант. – Я была так  лжива.
Словно желая ублажить меня, как ребенка, он слабо улыбнулся.
– Заклинания запрещены законом. Зачем они вам понадобились настолько, чтобы рискнуть вывести из себя Совет?
Я выдохнула.
– Я не знала, что в этой игрушке, но решила, что она поможет Алексею с его болезнью.
Он поднялся из-за стола.
– Где она, Настя?
Я слегка повысила тон. Добавила настойчивости:
– Ее конфисковали! Нас и наши вещи обыскали. Ее взял солдат. Я думала, он доложил об этом коменданту Авдееву.
Ложь соленой водой ощущалась на языке. Я не обрела привычку лгать – мое прежнее озорство было более изощренным. Но правда стала бы незаслуженным подарком Юровскому. Моя семья – единственное, ради чего я готова лгать. Особенно если это ее спасет. Прости меня, Господи .
Он остановился передо мной, щелчком закрывая карманные часы, потом открывая и снова закрывая.
– Никаких записей об этом нет.
– Может быть, вам стоит спросить об этом солдат? – Я смотрела, как открываются и закрываются часы, словно под гипнозом. Только тогда поняла, чем они меня заворожили. Часовая и минутная стрелки свободно двигались. Вместо того чтобы показывать время, они обе указывали на край циферблата.
На меня.
Юровский подошел так близко, что я ощутила его раздраженное дыхание.
– Лжешь ты хуже, чем воруешь. – Он с силой толкнул меня. Ногой я зацепилась за распакованный чемодан и с криком растянулась на полу.
Юровский взглянул на часы, и на его лице отразилось торжество. Не нужно видеть циферблат, чтобы понять – движения его рук следили за мной.
Карманные часы не показывали время. Они распознавали заклинания .
Так Юровский и нашел матрешку в Тобольске. Так он и узнал, что она хранится у меня. Раньше я думала, что он проверяет время, дабы отслеживать действия своих заводных солдат – что все они покорны его воле. Вместо этого он охотился за заклинаниями.
Он сунул часы в карман и двинулся вперед. Я в ужасе отпрянула.
– Папа!
Я бросала на пути Юровского разные предметы – коробки, бутылки из-под водки, все, до чего могла дотянуться. Потом, забившись в кучу бумаг, коробок и ящиков возле шкафа, свернулась калачиком. Эта поза дала ощущение кратковременной безопасности, но в основном позволила мне достать матрешку из корсета.
Юровский остановился рядом со мной.
– Ты выглядишь жалко.
Я повернулась, лежа в его ногах подобно покорному зверьку. Затем попятилась, рукой закатив матрешку под обшарпанный шкаф. И шевельнулась, заглушая шорохом смятой бумаги звук катящейся по полу деревянной игрушки. Она скрылась в тени шкафа.
Юровский сморщил нос, глядя на меня.
– Я могу позвать сюда охранника, чтобы он сорвал с тебя все до последней нитки, пока мы не найдем ее. Никто его не остановит. И меня. Ты – ничто. Ничто, кроме неудобства для новой власти.
Он протянул мне руку.
– Давай. Лучше отдай мне ее сама. Или посмотрим, сколько ударов ты выдержишь?
Я вспомнила, как папа стоял на коленях перед Авдеевым. Подумала о Заше, который справился с горем, чтобы выполнить требование Белобородова. Стиснула свою гордость в кулак и сунула руку в карман юбки. Позволила своему страху и эмоциям вызвать слезы. Они стали не фасадом, а щитом.
– Это… это все, что у меня есть, комендант. Пожалуйста. – Я протянула ему жестянку с заклинаниями облегчения.
Он взглянул на жестянку, прежде чем выхватить ее у меня из рук. Я вскочила на ноги и постаралась отодвинуться подальше от матрешки. Когда Юровский в следующий раз взглянул на карманные часы, его брови удивленно поползли вверх.
Значит, я права – карманные часы указывают на заклинания. А поскольку их у меня не осталось, на меня стрелки больше не указывали. Они «видели» жестянку в руке Юровского. Может быть, артефакт чувствует ближайший источник магии?
Хотелось убежать, но нужно было, чтобы Юровский поверил: я испуганный, покорный кролик. Что он сломал меня.
Вместо этого я, казалось, сломала его – или по крайней мере его самообладание. Он снова посмотрел на часы, на меня, опять на часы. Не слишком умно, господин черноглазый большевик.
Он открыл жестянку, откинул крышку и прищурился, чтобы прочесть надпись. Зря.
Волнистые рельефные заклинания выскочили из жестянки, шлепнулись на землю, как желторотые птенцы, а затем разбежались по щелям и тайникам. Он с проклятием захлопнул ладонью горловину банки, удерживая то, что осталось от магии.
Но некоторые уже оказались на воле – пробираясь на свободу, они могут исчезнуть или отдать магию бесполезному куску дерева. Но в любом случае заставят крутиться стрелки на его часах.
– Это заклинания облегчения, – кротко сказала я. – Для колена Алексея. Это все, что у меня есть. Ему было так больно… Я не могла помочь, но попыталась облегчить его состояние.
Юровский поставил жестянку на полку шкафа, под которой пряталась матрешка. Затем убрал часы в карман. Глубоко вздохнув через нос, он произнес:
– Вы можете идти, гражданка.
Повторно отдавать приказ не пришлось.

18

Юровский конфисковал наши украшения.   Все драгоценности – кольца, браслеты, ожерелья. Кроме тех, что были зашиты в корсетах. Мама пришла в ярость. Комендант позволил папе посмотреть, как он укладывает вещи в коробку и запирает ее на замок.
– Это общее правило для заключенных.
Меня ничто не беспокоило… за исключением матрешки. Я наблюдала за Юровским во время конфискаций, стараясь заметить торжествующую ухмылку или любой знак того, что он нашел ее. Ничего… пока. В логове врага она была в безопасности. Спасение моей семьи, которое могли отобрать. Мало того, я потеряла заклинания облегчения для колена Алексея.
Нужно вернуть игрушку, но не раньше, чем у меня появится план. Если я достану ее сейчас, карманные часы снова выдадут меня.
Второй день командования Юровского принес новые графики и режим караулов. Сил на дружбу с другими большевиками не осталось. Не было и надежды на прибытие Белой армии. От офицера не появлялось новостей с тех пор, когда мы отказались от спасения.
Серое утро встретило нас, слабо отличаясь от ночной тьмы. Грозовые тучи превратили выбеленные окна в мрачные шторы. По стеклу барабанил дождь. Я подошла к открытому окну и позволила дождю несколько секунд брызгать мне в лицо, пока мама не поманила меня обратно, боясь, что меня подстрелят.
На какую-то долю секунды я ощутила жизнь. А потом это чувство исчезло.
Я переоделась в дневную одежду и позвонила на лестничную площадку, чтобы привести себя в порядок. Дверь открылась. Я избегала встречаться взглядом с новым большевистским солдатом. С тем, кто начнет издеваться над моей пушистой головой, царапать мерзкие послания на стене ванной, шептать что-то о папе, из-за чего мой гнев запылает яростными угольками.
Поэтому я вошла в ванную и занялась своими делами, стараясь не вдыхать вонь новых и старых солдат. Пытаясь не думать о том, сколько раз я встречала Заша по пути сюда – проблеск надежды и дружбы внутри безжалостной тюрьмы. Я скучала по нему.
Думал ли он обо мне?
Можно было бы воспользоваться его помощью, чтобы пробраться обратно в кабинет Юровского. Но как выбрать подходящее время для возвращения матрешки? Папа предупредил, что использовать заклинание можно лишь в последний момент. Теперь, когда у руля стоял Юровский, этот момент вырисовывался все ближе и ближе.
Шов на игрушке начал проявляться. Она хотела , чтобы ее использовали.
Хоть порой папа и давал странные советы, я всегда ему доверяла. Но что, если придется пойти на компромисс? Он находится здесь уже очень давно. Мария не сохранила рассудительности, проведя в этих стенах столько времени. Она уступила Ивану, вызвав новые проблемы. Головная боль мамы стала ее клеткой, казалось, она больше не желала жить. Даже я сломалась под тяжестью потери Заша, Ивана, Авдеева… И теперь Юровский исполнился решимости найти матрешку. Это только вопрос времени.
Могу ли я доверять папиным советам? Он так долго демонстрировал покорность комендантам, что, возможно, постепенно смирился с нашей судьбой, тюремным заключением и грядущей смертью. Он никогда не просил у меня матрешку обратно. Позволил ее хранить, потому что знал: я  смогу использовать ее для спасения семьи.
Когда придет время взять ее в руки? Лучше воспользоваться шансом, чем позволить Юровскому отобрать его. Я представила, как забираю матрешку из его кабинета. Открываю и вижу заклинание. Спасающее нас.
В дверь постучали кулаком. Я вскочила. Было приятно хоть на минуту остаться одной. Мое время истекло, но в голове что-то вспыхнуло. Возможно, новый план.
Я плеснула себе в лицо водой и открыла дверь.
Передо мной стоял Заш.
Мои руки взлетели ко рту, чтобы подавить вздох.
– Заш! – Я чуть не прыгнула к нему в объятия, но потом обратила внимание на то, как он выглядит.
Он не улыбался. Яркие карие глаза не сверкали. Он стоял так же неподвижно, как и в нашу первую встречу. И на нем была свежая большевистская форма.
– Заш? – повторила я, на этот раз шепотом.
– Возвращайтесь в свои покои, гражданка. – На его лице не осталось мягкости. Я вглядывалась в его черты, пытаясь отыскать друга. Единственного человека, помогавшего моему сердцу ощутить что-то помимо страха.
Он не шелохнулся. И глазом не моргнул. Никакого тепла. Шестеренки в моей голове зажужжали, соединяя кусочки мозаики. Должно быть, под наблюдением. Не стоит устраивать сцен. Не хочу, чтобы ему прострелили голову, как Ивану.
Я кивнула.
– Конечно, сударь.
Он взял меня за руку и повел через дверь обратно в нашу пятикомнатную клетку.
Заш – мой  Заш – был здесь. В Ипатьевском доме. Он не бросил меня. Может быть, и выглядит как большевик, но он отдал мне свои чернила для заклинаний. Подмигнул, поймал меня на качелях. Заботился обо мне и моей семье.
Он хорошо играл роль большевика, но тьма не может так быстро победить свет. Не тогда, когда этот свет покоится в душе человека. Поэтому, когда дверь закрылась, я едва заметно улыбнулась ему.

⁂

В тот день нам разрешили выйти в сад всего на десять минут. Этого хватило, чтобы покачаться, покружить на небольшом пространстве и сделать около семидесяти глубоких вдохов. Все, что нам позволено за весь день. Второй прогулки не будет.
На следующий день нас снова выпустили. На этот раз Заш патрулировал в саду, но вместо того, чтобы стоять с другом, он вытянулся с винтовкой. На меня не взглянул. Я к нему не подошла. Наша дружба походила на тайну. Хоть Заш, которого я узнала, еще не раскрылся, я отчаянно держалась за ощущение его присутствия. Он стал моей новой надеждой. Надежда никогда нас не покидает – лишь мы сами можем от нее отказаться. Возможно, нас и не спасут, но сейчас у меня есть дружба.
Я не умру в одиночестве.
Джой бежала рядом со мной, пока я гуляла по саду. Она встряхнула головой, и ее длинные уши упали на морду, как пушистые плавники. Я оглядела новых охранников и их пулеметы, расставленные по углам забора. Стервятники, следившие за нами. Ждущие нашей смерти. Или приказа стрелять.
Когда нас снова впустили в дом, подъехал грузовик с огромными металлическими решетками. Нас заперли в комнатах, но мы успели увидеть: они укрепляли железом деревянные ворота.
На следующий день Заш снова дежурил на лестничной площадке. Я заметила его, когда Ольга с утра отправилась в ванную. Я завтракала и думала, не попытаться ли еще раз поговорить с ним. Но он находился слишком близко к кабинету коменданта.
Потом я кое-что увидела в окне: Юровский выезжал через укрепленные ворота верхом, в компании еще двух солдат. Я наблюдала, как ритмичная рысь лошадиных копыт уводит группу большевиков по тропинке. Юровский исчез из виду, а на лестничной площадке остался единственный караульный.
Я вскочила и позвонила.
Заш ответил на вызов. Я вышла и закрыла за собой дверь, затем выдохнула его имя.
– Заш. – Сдержаться не удалось. Я обняла его, притягивая форму – гимнастерку охранника – к себе, не желая отпускать.
Самая большая наша близость, если не считать прикосновения его пальцев к моим и горестных объятий после смерти Ивана. Но прежней уверенности не было. Он не ответил на объятия.
Вместо этого Заш положил на мои плечи сильные руки – те самые, что подхватили меня на качелях, – и оттолкнул назад. Без агрессии.
– Выполняйте свои обязанности, гражданка.
Сбитая с толку, я снова огляделась, дабы убедиться, что мы одни. Может быть, он не понял.
– Юровского здесь нет. Он уехал верхом. Мы можем спокойно поговорить!
Что-то изменилось в его глазах, и меня охватило облегчение.
– О, вы здесь, – пробормотала я, как глупая девчонка. – Я думала… думала, возможно, вы… – Мой голос сорвался.
В его лице разгорелась борьба. Война льда и пламени. Морали и чувства долга. Я видела, как она нарастает, и знала: если позволю ему стоять и бороться с самим собой достаточно долго, он выберет лед. Верность большевикам для него безопаснее.
Я не могла так рисковать. Потерять его. Сжала его руку в своей. Он вздрогнул, но я держалась крепко, стараясь показать ему все свое тепло.
– Заш, пожалуйста, не оставляйте меня. Я не… Я не хочу умирать в одиночестве.
Я видела, что он понял правильно. Одна –  не значит в одиночестве. Значит – без друзей. Во власти врага.
Его пальцы сжались вокруг моих, и я ухватилась за этот жест, как за спасательный круг. Он качнулся вперед на мгновение, затем, казалось, взял себя в руки. Выдернул ладонь из моей, и лед победил.
– Я здесь. Но вы же видели, что они сделали с Иваном. Я не готов забыть свой долг и рискнуть будущим ради… – он указал на меня, – этого . Вы не можете предложить мне ничего такого, ради чего я готов подставить свою жизнь под удар.
От отсутствия поддержки у меня похолодела рука. Такие слова, как дружба, доверие  и, возможно, даже любовь , в моей голове теперь звучали на редкость глупо. Что ответить? Я была заключена в тюрьму так долго, что ухватилась за его согласие, как утопающая за соломинку травы?
– Вы готовы рисковать своей жизнью ради них ? Ради большевиков, которые прострелили вашему другу голову? Ради тех, кто нападает на города и крадет средства к существованию людей? Для чего вы живете, Заш, если не для других ?
Он вцепился в ствол винтовки, и внезапно я увидела перед собой незнакомца.
– Выполняйте свои обязанности, гражданка.
Я открыла рот, как выброшенная на берег рыба. Хватая воздух. Убедить не удалось. Поэтому я зажмурилась и заставила себя выровнять дыхание. Заш… мой Заш.
Распахнув глаза, я дала волю своему горю. Позволила ему понять, что смирилась с этой холодностью.
– Существует единственная причина, по которой я пришла сюда – чтобы увидеть вас.
Это заявление растопило его лед, но не до конца.
Я заставила свое сердце забыть о боли и собрала всю свою отвагу.
– Но если вы настаиваете… – Я развернулась и отправилась в кабинет Юровского. Пусть Заш попробует остановить меня. Посмотрим, как далеко зашла его лояльность к большевикам.
– Настя, – прошипел он, забыв о слове гражданка .
Я не остановилась. В комнате стало гораздо аккуратнее, чем тогда, когда Юровский допрашивал меня. Ни пустых бутылок, ни коробок. Он избавился от большей части бумаг и даже вытер пыль. Я опустилась на колени у шкафа. Сначала удавалось рассмотреть лишь тень. Но потом… я увидела матрешку.
Схватила ее и засунула в корсет. В кабинет вошел Заш и внимательно посмотрел на меня. Видел ли он ее? Заш стоял неподвижно – я почти приняла это за гнев, но скользящий по помещению взгляд выдавал беспокойство.
Я протиснулась мимо него обратно на лестничную площадку.
– Доложите обо мне, если нужно, но вы приказали выполнять обязанности. Моя обязанность – защищать семью. – Я подождала немного, надеясь, что он снова станет знакомым мне Зашем.
Он не отстранился. Не пошевелился. Не смягчился.
Со вздохом я вернулась к себе.
Итак, мы наконец приблизились к финалу. Белая армия не идет за нами. Прежнего Заша больше нет. Моя рука скользнула к матрешке. Теперь все зависит от меня.

19

Я спрятала игрушку   в углу главной комнаты, прямо напротив стены кабинета Юровского, в своих сменных туфлях. Не идеально, конечно – но сейчас нигде не было безопасного места для нее. Оставалось надеяться, что карманные часы коменданта укажут на его кабинет. Я предполагала, что это поможет выиграть немного времени.
Никто из солдат не хотел с нами разговаривать. Они были всецело преданы Юровскому. Даже папа прекратил попытки общения с ними. Я обратила внимание: каждый раз он приближался к новому солдату будто по привычке, в его действиях и речи больше не было души. Он сдавался. Мы все опускали руки. Едва он успевал произнести три слова, как солдаты наводили на него оружие.
Никаких союзов не будет. Спасение или смерть.
Три дня подряд Юровский выезжал на лошади и не возвращался допоздна. В те дни мы гуляли в саду, но веселье едва теплилось. Мама наружу не выходила. Ольга оставалась с ней, чтобы почитать. Мария превратилась в собственную тень – ее взгляд был пустым, а Алексей с трудом выносил то, что его через день поднимали с постели.
Моя семья угасала.
Всякий раз, когда я видела Заша, он стоял неподвижно как статуя. Подняв подбородок и сжимая винтовку. Словно ледяная скульптура.
Выстрелы эхом отдавались со стороны города, казалось, чаще, чем когда-либо прежде. Громче теперь, когда мы были на улице, а не заперты в пятикомнатной тюрьме. Там что-то происходило.
На третий день я рано ушла из сада и вернулась в наши комнаты. Заш встанет в караул на лестнице с возвращением моей семьи. А пока я пробормотала большевику-надзирателю, что на улице стало слишком жарко.
Он не откликнулся. Я пробралась в главную комнату. Мама спала. Идеально. Я вытащила игрушку из туфельки, закрылась в спальне и опустилась на колени у кровати.
Я знала, что должна делать, и могла только молиться. Боже, помоги мне. 
Это все, что я могла предпринять. Мои родные не одиноки в своем отчаянии. Я тоже слабела. Возможно, скоро уже не смогу собраться с силами, чтобы попытаться спасти свою семью. Мне нужно знать, какое заклинание хранит матрешка. Необходимо выяснить, каким оружием, которое помогло бы выжить, мы располагаем.
Белая армия не приближалась. Я должна была что-нибудь сделать, пока еще могла.
Я держала матрешку перед собой. Шов окончательно проявился. Четкая черная линия опоясывала игрушку, больше не излучая света. Сердце бешено колотилось в груди. С трудом я вонзила в щель ноготь большого пальца.
«Не используй ее, пока не прибудет Белая армия,  – сказал папа. – Или в самый последний момент». 
Я провела большим пальцем по нарисованному лицу игрушки. Часы и дни вплотную к моей коже, в жестком корсете, стерли с матрешки часть краски. Я сжала кусочек дерева в кулаке, заслышав громкие шаги родных, поднимающихся по лестнице. Они вернулись и приступили к привычным после прогулки играм и занятиям.
Я помолилась, подождала еще несколько минут и позвонила в колокольчик на лестничной площадке.
Открыл Заш. Я взглянула на него, но он не смотрел мне в глаза. В кабинете Юровского никого не было, и хотя я знала, что Зашу это не понравится, все же положила руку ему на плечо.
– Привет, Заш. – Даже в простое приветствие я постаралась вложить всю свою душу. Я могла понять его смятение.
В конце концов, зачем ему поддерживать со мной дружбу? Просто потому что мы еще не заслужили смерть? Или потому что мы общались какое-то время назад? Из-за таких штучек его могут расстрелять. Было бы лучше, если бы он отгородился от нас. Да. Это правильное решение.
Я вошла в туалет и заперла дверь на задвижку. Затем вытащила матрешку из корсета. Потные ладошки скользнули по дереву. Я сжала верхнюю половину игрушки в одном кулаке, нижнюю – в другом. Глубоко вздохнув, повернула.
Матрешка открылась.
Внутри лежала игрушка поменьше. Я не видела ни одного заклинания или слова, подобного тому, которое использовал Распутин. Осторожно подняла меньшую матрешку и убрала ее в корсет. Благодаря более скромным размерам она устроилась там значительно свободнее.
На плоском донышке большой игрушки было слово. Начертанное мерцающими радужными чернилами заклинание: Айнин .
Никогда раньше я не встречала этого слова – ни в русском, ни в английском, ни в немецком, ни во французском языках. Какой силой обладает это заклинание?
Под моим взглядом слово отделилось от древесины. Оно парило в воздухе, прямо перед глазами, буквы мерцали, словно начертанные на прозрачной ленте. Я схватила верхнюю часть матрешки, собираясь вернуть заклинание внутрь, прежде чем оно сработает тем или иным образом.
Но слово, казалось, уловило мои намерения. Оно опустилось ниже и скользнуло между моих губ. Я ахнула, и заклинание осело у меня на языке. Оно горело подобно пламени, ощущаясь как прилив силы и тлеющие угольки на вкус.
Откуда-то я знала, что стоит произнести это таинственное слово, как заклинание сработает.
Я никогда не слышала, чтобы заклятье само ложилось на язык, будто требуя, чтобы его произнесли.
И никогда раньше не встречала слова «айнин ». Но это заклинание создал Дочкин, и оно может спасти мою семью. Теперь его у меня не отнимут.
В дверь ванной постучали кулаком. Я подпрыгнула.
– Минутку, пожалуйста!
Потом зажала рот рукой. Заклинание не сработало. Не сорвалось с губ. У меня получилось свободно произносить обычные слова.
Дыхание восстановилось, и я закрыла пустую оболочку матрешки, прежде чем наклониться к маленькому зеркалу. Я показала язык своему отражению. Буквы лежали в самом центре языка. Едва заметные, словно не успевшие раствориться крупинки сахара.
Стук в дверь повторился.
– Настя, – раздался голос Заша с другой стороны.
Я это сделала. Заклинание было у меня. Осмелюсь ли я использовать его, не зная последствий? Наступит ли нужный момент? Я сунула пустую игрушечную оболочку в рукав, закрыла рот и распахнула дверь.
– Что вы там делали? – прошипел Заш. – Вы хотите вызвать подозрения?
Я вздернула подбородок.
– Выполняла свои обязанности, как вы мне приказали, сударь.
Затем вернулась в комнату и вернула уменьшившуюся матрешку в туфлю.

15 июля 

День шел на убыль, когда прибыли уборщицы. Мы всей семьей сидели за столом и играли в безик. Все, кроме мамы, лежавшей в постели в соседней комнате, и Ольги, читавшей ей. Алексей сидел в маминой коляске с Джой на коленях.
– Здравствуйте! – встретили мы четырех уборщиц радостными улыбками. Приятно видеть новые лица. Они показались нам добрыми.
Раньше горничные к нам не приходили, но Юровский любил порядок и чистоту. Он расхаживал по лестничной площадке, не сводя с нас глаз, пристально наблюдая за уборщицами. Его карман топорщился из-за часов, и я отвернулась. Если он их достанет, сможет ли снова выследить меня? Обнаружит ли заклинание айнин  на моем языке?
Ни одна из женщин на приветствие не ответила, все они ограничились низкими поклонами. А мы лишь поздоровались, не желая навлечь беду на их головы.
В наших комнатах было относительно чисто. И все же я поймала себя на том, что с тоской наблюдаю за ними, пока они моют, смахивают пыль и оттирают грязь с порога. Хотелось тоже приложить руки к труду, а не к развлечениям. Мне, как и им, требовалась цель.
Они продолжали смотреть в нашу сторону. Вдруг что-то промелькнуло в их взглядах искоса. Я не смогла сдержать улыбку. Им было любопытно увидеть царскую семью. Мы, наверное, выглядели пугающе по сравнению с их ожиданиями – практически лысые девушки в черных юбках и белых блузках, чиненных бесчисленное количество раз.
Дамы убрались в прихожей и потащили ведра к спальням. Юровский, должно быть, увидел достаточно, потому что вернулся в кабинет. Я едва заметно высунула язык, адресуя жест его удаляющейся фигуре.
Одна из поломоек хихикнула. Я ощутила на себе ее взгляд и тоже хихикнула. Вскочила со стула, собираясь помочь сдвинуть кровати, чтобы они могли вымыть полы.
– Нет, нет, – сказала одна из женщин. – Мы сами справимся.
– О, нам только в радость поупражняться, – откликнулась я. Даже Мария забросила карточную игру, готовая помочь сдвинуть кровати. – Дома мы с величайшим удовольствием занимались самой тяжелой работой.
Мне хотелось подробно рассказать о том, как мы с папой пилили дрова и складывали бревна.
Они позволили нам помочь. Я радовалась, что ослабевшие мышцы наконец напрягаются, и наслаждалась процессом – наконец я что-то делала. Была полезной, могла помочь. И не членам своей семьи, а женщинам из города. Мы редко встречали горожан, и я рискнула продолжить разговор. Мне хотелось узнать настроения в Екатеринбурге.
– Что там происходит?
Женщина, стоявшая ближе всех ко мне, перестала оттирать пол. Оглянулась в сторону двери, провела жесткой щеткой по дереву, отчего брызги воды полетели мне на колени.
– Беспорядки. – Она взглянула на меня. Открыто. Яростно. – Белая армия здесь.

20

16 июля 

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.   Белая армия здесь! В Екатеринбурге! После того как уборщица ушла, можно было усомниться в ее словах. Но на следующий день Юровский нервно расхаживал по кабинету, что подтверждало слова женщины.
Белая армия должна  быть здесь.
Точные как часы подчиненные Юровского сбивались с ритма. Маятник качался невпопад. Ольга, невзирая на слабость, стремительно погрузилась в дела, подшивая, штопая и укрепляя стежками наши нижние рубахи и корсеты, набитые драгоценностями. Она пыталась обеспечить надежность их хранения на случай, если нас спасут.
В тот день она не пошла с нами в сад, сказав Юровскому, что собирается почитать маме и «проверить лекарства».
Шифр, означавший «спрятать украшения в швах одежды».
Алексей, проснувшийся простуженным, тоже остался дома. По его просьбе я взяла Джой с собой на солнышко.
Оказавшись снаружи, я попыталась вслушаться в городские звуки. Я надеялась услышать шорохи волнения, приближающегося спасения. Грохот боя или паники. Но ушей достигал лишь шум двигателей, автомобильных моторов, сновавших туда-обратно по дороге возле нашего дома. Даже выстрелы затихли.
Во время прогулки я остановилась возле Заша. Он меня игнорировал, что не помешало мне заговорить.
– Что происходит? – Звучание собственного голоса показалось мне неестественным. Заклинание матрешки пыталось освободиться, проскочить в промежутки между словами. Я сглотнула, что, впрочем, не сделало его более послушным. Не стоило говорить. С каждым произнесенным словом все труднее становилось сдерживаться.
Слишком рано я открыла игрушку. Следовало дождаться Белой армии, как убеждал папа. Нельзя выпустить заклинание раньше времени, особенно сейчас, когда спасение, возможно, прямо по ту сторону ворот.
– Город эвакуируется.
Уставная суровость большевика дала трещину. Заш явно нервничал, словно не знал, что происходит и что будет со всеми нами – в том числе и с солдатами – в Ипатьевском доме. У меня перехватило дыхание при мысли о том, что белые могут напасть на него или… убить.
Я сжала его руку. Попыталась заговорить, но заклинание, сидевшее в моей голове, запульсировало на языке. Айнин. Айнин. Айнин.  Оно жаждало освободиться, но вместо этого я выдавила из себя другие слова. Последние из тех, что я, скорее всего, скажу Зашу, пока не использую заклинание.
– Пожалуйста.
Айнин .
– Будьте осторожны.
Айнин .
Он посмотрел на меня. С глубокой болью.
– Вы тоже.
Когда мы вернулись в дом, Ольга положила у кроватей наши нижние сорочки, напичканные драгоценными камнями, прекрасно заштопанные и укрепленные швами. Мы их еще не надевали. Это могло бы предупредить Юровского о том, что мы готовимся к вызволению.
Он целый день то выезжал из ворот палисада, то возвращался, а вечером уезжал надолго и приезжал только к обеду.
После обеда наступил комендантский час, введенный в Екатеринбурге. Восемь часов. Колокольный звон прервался выстрелом. Я шагнула к окну, но папа оттащил меня назад.
– Лучше не стой сегодня у окна, Настя.
Я кивнула, не произнося ни слова. Заклинание тлело у меня на языке, как уголь. Где же Белая армия? Я не могла больше сдерживаться. Даже сомневалась, что смогу заснуть! Хотелось рассказать о заклинании папе, но я боялась произнести слово. Может быть, стоит написать письмо?
– Давай сыграем в безик, – предложила Мария, и я согласилась. Показалось, что она думает об Иване. Если бы нас спасли, они с ним могли бы прожить вместе всю жизнь. Для нее это был бы горько-сладкий побег. По крайней мере, она немного оправилась от шока.
Караул сменился в десять – значит, нам пора отходить ко сну. Пока мы укладывались, я слышала возню на нижних этажах. Шепот голосов. Каждое проявление большевистской нервозности придавало мне смелости. Спасение приближалось. Вот оно. Я прижала язык к небу, позволяя заклинанию гореть.
В половине второго ночи я внезапно проснулась, что-то услышав. Что это было? Почудилось? Он раздался снова – звон колокольчика у двойных дверей, соединявших лестничную площадку с гостиной. Они не были заперты, так что звонивший мог войти, если бы захотел.
Нет.
Колокол звенел, чтобы разбудить нас.
Я вскочила с постели. Доктор Боткин с папой были уже у дверей. Возможно, это и к лучшему – как бы я удержала заклинание, если бы ответила?
Доктор Боткин открыл дверь. Перед ним стоял Юровский, полностью одетый и еще более осунувшийся, чем прежде.
– Ситуация в Екатеринбурге сейчас очень нестабильная. Белые могут в любой момент начать артиллерийский обстрел города.
Неужели это правда? Даже если они знают, что мы здесь? Артиллерийский удар может убить нас! Все ли в курсе, что нас держат в доме? Я схватила папу за руку, и он ободряюще сжал мои пальцы.
– Для семьи слишком опасно оставаться на верхних этажах. – Юровский заметил нас с отцом.
К нам присоединилась Ольга, хрупкий призрак в ночной рубашке.
– Пожалуйста, разбудите остальных. Мы должны отвести вас в подвал для вашей же безопасности.
Доктор Боткин кивнул, поклонился и закрыл дверь. Потом обернулся к нам. Бледный. Но улыбающийся.
– Время пришло.
Смесь ужаса и возбуждения была почти невыносимой. Айнин. Айнин. Айнин . Мои колени подогнулись, но я ухватилась за дверной косяк. Сегодня. Сегодня все закончится. Я уверена.
Первым, кто пришел на ум, был Заш. Что с ним будет? Не попадет ли он в плен к Белым? Сбежит ли он и вернется ли к жизни простого рабочего? Вспомнит ли вообще обо мне?
Сначала я надела нижнюю рубашку с вшитыми в швы драгоценными камнями, вытащила матрешку из туфли и вернула ее на привычное место. Сверху прикрыла черной юбкой и белой блузкой. Все остальные не торопились. Неужели они не знают, что нас, скорее всего, спасут? Или взорвут. Или просто большевики перевезут нас в новое место. Честно говоря, любой из этих вариантов был бы более желанным, чем еще два месяца – или даже два дня – в этом ужасном месте. Особенно с Юровским во главе и Зашем, исполняющим роль верного солдата.
Мы наскоро умылись и захватили кое-какие вещи, набитые в наволочки. Хотелось крикнуть родным, чтобы поторопились, но рот приходилось держать закрытым. В любой другой день не пришлось бы долго ждать комментария от Алексея.
Наконец, сорок минут спустя мы вышли из комнат и встретили Юровского на лестничной площадке.
Рядом с ним стояли трое солдат, одним из которых был Заш. Я остановилась, пораженная, но затем поспешила вперед, чтобы дать возможность выйти остальным – Романовым и нашим слугам. Доктору Боткину, Анне, Харитонову, папиному камердинеру.
Юровский не разрешил нам взять с собой собак. Я понимала, насколько они могут быть неуправляемыми во время хаоса нашего освобождения. Наверху они будут вести себя лучше. Но на всякий случай я оставила дверь приоткрытой, чтобы они могли выйти, если мы не сможем вернуться за ними.
Папа нес Алексея – оба в своих солдатских мундирах. Они выглядели такими красивыми даже в своей слабости. Я гордилась тем, что принадлежу к этой династии.
Юровский и охранники повели нас к лестнице. Мы выстроились в надлежащем порядке – как в старые добрые времена. Папа впереди, с Алексеем на руках, не принимающий никакой помощи. Алексей сидел в отцовских объятиях с царственным достоинством, хоть и с забинтованной ногой, морщась от каждого толчка. Мама шла следом, постукивая тростью и тяжело опираясь на Ольгу. Потом Татьяна, Мария и я.
Слуги позади – Трупп тащил одеяла, а Анна – подушки. Доктор Боткин нес небольшой чемоданчик с медицинскими инструментами.
Заш устроился сзади, рядом со мной. Он смотрел прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом, но пот стекал по его виску, и я практически слышала, как напряженно вибрируют его нервы.
Пожалуйста, Боже, защити его.  Я взяла его за руку, но он отдернул свою и встретил мой взгляд с выражением чистого ужаса. Я никогда не видела такого выражения на лице мужчины. Должно быть, дела обстоят хуже, чем говорил Юровский. Вероятно, Белая армия уже в городе. Может быть, даже у самых ворот палисада.
– А как же наши личные вещи? – спросила мама, когда мы спустились.
– Сейчас в них нет необходимости, – сказал Юровский с каким-то напряженным спокойствием. – Мы заберем их позже и спустим вниз.
Мы вышли из дома во двор, и я втянула в себя ночной воздух. Сияние скрылось за горизонтом, по крайней мере, на пару часов. Темнота несла в себе угрозу и напряжение, которые я чувствовала в тенях, проносившихся мимо нас. Мы вернулись в дом через соседнюю дверь, которая вела в подвал. Мое сердце замерло. Не хотелось спускаться в такую темноту. Входить в усыпальницу. Что, если Белая армия откроет артиллерийский огонь, и нас похоронят обломки дома?
Я застыла на верхней ступеньке лестницы. Заш остановился рядом. Не подталкивая меня вперед. Не предлагая войти. Стоял, дрожа еще сильнее, а затем вгляделся в ночь, словно выслеживая врага. Его взгляд, наконец, скользнул по мне, и он глубоко вздохнул.
– Если вы прячете заклинание, сейчас самое время его использовать.
Я едва не пропустила его слова мимо ушей, он говорил так тихо. Так… он знал, что матрешка у меня? Подслушал наш разговор с папой? Или Юровский предупредил солдат? Но Заш только что продемонстрировал, что беспокоится обо мне. О моей безопасности. О моей семье.
Я открыла рот. Айнин . И с трудом сглотнула. Я не могла ответить ему. Попыталась снова, но заклинание практически вырывалось на свободу. Я плотно сжала губы. Сказать Зашу о том, что оно у меня есть, не получилось. Не удалось даже прошептать, что хочу, чтобы он отправился с нами. Разочарование обожгло мне глаза. «Я не могу говорить» , – хотелось мне ответить.
Вместо этого я покачала головой, пытаясь передать свое затруднительное положение.
Лицо Заша вытянулось в некоем подобии смирения. Он неправильно истолковал мой жест, но теперь я ничего не могла с этим поделать. Скоро он все увидит. И я молилась – о, я так горячо молилась, – чтобы его пощадили. Чтобы он оказался в безопасности. Чтобы смог сбежать вместе с нами.
Глубоко вздохнув, он выпрямился. Если он может быть храбрым, то и я тоже – несмотря на то что мы были полны смелости по разным причинам.
Я спустилась по лестнице, считая на ходу ступени. Двадцать три. Столько же лет папа просидел на троне. Мы вошли в комнату с единственной голой лампочкой, свисающей с потрескавшегося оштукатуренного потолка и отбрасывающей желтый свет от стены к стене.
Мама остановилась и взмахнула тростью.
– Почему здесь нет стульев? Негде присесть? – Неужели Юровский ожидал, что мама и Алексей сядут на холодную землю? Как долго мы здесь пробудем?
– Разумеется. – Юровский послал большевика за стулом.
Мужчина вернулся через несколько минут, что-то бормоча себе под нос, и с грохотом поставил стул перед мамой, а затем перед Алексеем.
– Наследник хочет умереть сидя? Отлично. Вот ему стул.
Этот большевик думал, что мы все собираемся умереть. Конечно, белые не убьют нас. Они поймут, что мы заложники. Они придут спасти нас.
Папа усадил Алексея на стул. Брат смотрел на охранников широко распахнутыми глазами, ловя каждое их движение. Каждый их шепот. Каждую эмоцию. Он нахмурился, явно сбитый с толку тем, что увидел.
Мама опустилась на другой стул.
– Прошу всех занять места позади царя и царицы.
Впервые Юровский использовал титул папы.
Мы отошли за спину родителей, и отец встал перед Алексеем. Мне не нравилась мысль о том, что он примет на себя основную тяжесть наступления Белой армии, но он был солдатом. Он должен знать, что делать и как защитить нас.
Я скрестила руки на груди и встала в стороне, напротив двери, показывая Юровскому, что не боюсь. И по-прежнему не считаю себя обязанной подчиняться. Трупп и Харитонов расположились передо мной. Защищая меня.
– Ждите здесь, – скомандовал Юровский. – К нам приближается грузовик, который отвезет вас в безопасное место. – Он вышел из комнаты, оставив нас с тремя солдатами.
Значит, Юровский собирается нас перевозить. Тогда-то и надо будет использовать заклинание. Если Белая армия не прибудет до того, как Юровский погрузит нас в грузовик, о котором он упоминал, тогда я использую колдовство, как бы оно ни действовало. Маленький уголек взволнованно прыгал у меня на языке, словно угадывая план. Я не могла дождаться момента его освобождения. Жаждала узнать о его силе, которая наверняка поможет нам сбежать.
Мы не могли позволить большевикам снова властвовать над нами. Я посмотрела на папу. Он почувствовал мой взгляд и встретил его. Я подняла брови и поднесла руку к груди, где лежала матрешка. Он медленно кивнул. Это было все, что мне нужно.
Спустя где-то полчаса, в которые я переминалась с ноги на ногу и перекатывала заклинание на языке, что-то загрохотало поблизости. Похоже, грузовик. Послышался шум тормозов, затем шаги. Юровский вернулся. Большинство из нас к этому моменту уже прислонились к стене, но Заш оставался неподвижным. Он выглядел болезненно, стоя под единственной лампочкой, освещающей помещение.
Я никогда не видела его таким бледным и больным.
Юровский открыл дверь и ввел в комнату группу солдат. Неужели нам действительно нужно так много сопровождающих? Я не узнавала некоторых из них.
– Ну вот, мы все здесь, – повернулся папа к коменданту. – Что вы теперь собираетесь делать? – Он устал от ожидания. Его утомили недомолвки.
Только тогда я поняла, что Юровский держит в левой руке листок бумаги.
– Пожалуйста, встаньте.
Мы все оттолкнулись от стены, и мама с ворчанием поднялась со своего места. Алексей остался сидеть в кресле, не в силах встать ни с чьей-то помощью, ни без нее.
Юровский откашлялся и высоко поднял газету.
– Ввиду того, что ваши родственники в Европе продолжают нападать на Советскую Россию, президиум Уральского областного Совета приговорил вас к расстрелу.
Папа вскинул голову.
– Постойте. – Лицо его стало белым, как молоко. – Что ?
– …областной Совет, исполняя волю Революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях против народа. – Юровский вытащил из кармана кольт и выстрелил папе в грудь.

21

Звон в ушах.  
Тишина.
Папа упал на землю, его униформа превратила удар в мягкое шлеп . Кровь собралась в лужу. Пульсирующая все медленнее и медленнее.
Я слышала ее.
Я слышал, как ее Песнь умирает.
Романов. Ро… манов. Ро… ма… нов.
Солдаты выставили ружья.
Они целились не только в папу. В нас. В каждого.
Я мысленно закричала, не в силах понять, что происходит. В глазах Заша отразилась дикая паника. Он вскинул пистолет.
И прицелился мне в грудь.
Я все еще дышала. Сердце папы еще колотилось. Я не могла отвести взгляда от Заша, даже когда его товарищи нажали на курки. Даже когда пули врезались в штукатурку, тела и дерево. Я застыла на месте. Я была уже мертва.
Рука Заша дрожала.
Он отвел взгляд.
И нажал на курок.

22

Моя грудь сжалась от удара.   Я упала навзничь в море выстрелов и запахов порохового дыма, горячей крови и холодного цемента. Крики терялись в хаосе. Стекло разбилось вдребезги. Темнота душила нас. Я чувствовала, что умираю. Моя надежда угасла.
Заш …
Заш стал моим палачом.
Мое тело дрожало, но я не видела ничего вокруг. И почти ничего не слышала, кроме крика Юровского. Требования остановиться. А потом топота ног – когда солдаты помчались вверх по лестнице, жадно вдыхая ночной воздух. Они думали, что смогут сбежать от содеянного. Покинуть нас, наши задыхающиеся, умирающие тела. Лежащие вместе.
В наступившей тишине я услышала стоны сестер. Крик доктора Боткина. Хотелось плакать. Хотелось чувствовать, что меня держат за руку. Я не хотела умирать в одиночестве. Но не могла пошевелиться. Жар распространился по моей груди, заставляя тело онеметь, затрудняя дыхание…
Послышались шаги, а затем солдатам скомандовали вернуться и закончить работу.
Наконец я позволила себе ускользнуть.

23

Сознание вернулось с резкой   болью в позвоночнике. Мое тело покачивалось взад и вперед. Грубые руки держат меня под мышками, другие хватают за лодыжки. Затем – невесомость. Я тяжело приземляюсь на деревянную поверхность, содрогающуюся от работы двигателя.
Где я?
Что это?
Помогите .
Мои глаза приоткрылись, и я сделала глубокий вдох. Он затерялся в звуках вокруг. Я видела только темноту. Протянув руку, я коснулась брезентовой стены. Грузовик. Кузов крытого грузовика. Повсюду слышались голоса. Ощущались запахи – смерти и предательства.
Что-то тяжелое приземлилось рядом со мной, заставив грузовик содрогнуться.
Я повернула голову. Лунный свет просачивался непонятно откуда.
Тяжелая штуковина рядом со мной оказалась телом.
Алексей. Все еще в мундире, наполовину завернутый в одну из наших простыней с монограммами. Бледная кожа. Брызги крови на шее. Мертвые глаза.
И я вспомнила.
Казнь. Они убили нас. Они убили нас всех.
Вот только я еще жива. Моя кровь Романовых бурлит.
Одна. Одна. Одна.
Романова. Романова. Романова. 
Нет. Пожалуйста! Я не хотела знать, что произошло. Я не хотела быть живой. Я не хотела, чтобы Юровский нашел меня и причинил боль.
Горячая слеза скатилась по виску и попала в ухо.
Затем я услышала сладостный, но ужасный звук. Тихий стон больного мальчика рядом со мной, любимого брата. Мой Алексей. Я повернулась к нему и увидела, как вздымается его грудь. Я не одна. Он не один.
Напрягая тело и силу воли, я коснулась его ладонью. Липкого, холодного и тяжелого. Я сжала его пальцы своими.
– Алексей , – попыталась я прошептать. Хотелось, чтобы он знал: я здесь. Чтобы услышал мой голос. Но из моего горла вырвался только хрип. Я перевела дыхание. Горло жгло, звуки шипели и сопротивлялись. – Алексей.
Но с моих губ сорвалось вовсе не его имя. Вместо этого горячий уголек заклинания выскользнул наружу, и я неохотно сказала: «Айнин ».
Мгновенно боль испарилась. Я стала невесомой, больше не чувствовала вибрации грузовика подо мной или руки Алексея в моей ладони. Не ощущалось ни жары, ни холода. Ничего. Казалось, я полностью исцелилась от ран.
Возрожденная. Обновленная.
Мой разум очнулся от тяжелой дремоты и боли, вспыхнул к жизни. Если я исцелилась, мне нужно добраться до семьи – чтобы спасти их. Я выжила – но солдаты могут попытаться убить остальных моих родных, пока я здесь лежу.
Я отмахнулась от невыносимой тяжести случившегося, от страха перед казнью, отчаянной действительности. Вместо этого я распахнула глаза и осмотрела перевернутый мир в поисках солдат. Никого. Я вывалилась из грузовика и откатилась в тень. Не хотелось оставлять там Алексея, но времени на раздумья не было.
Остальная моя семья нуждалась во мне.
Ипатьевский дом светился под низким полумесяцем призрачно и бледно, словно стыдился происходившего в его чреве. Держась вдоль забора, я скользнула к двери подвала.
Появились солдаты: они несли тело, настолько изрешеченное пулями, что я узнала папу только по его изорванной форме.
Я привалилась спиной к частоколу, прижав руку к сердцу.
– Папа, – безумное хриплое карканье, сорвавшееся с моих губ, показалось громким, подобно ночной песне лягушки-быка, но ни один солдат не обратил на меня внимания. Они бросили папу в грузовик, не замечая моего присутствия.
Когда вернулись в дом за другим телом, которое я не смогла опознать, я помчалась к грузовику. К папе. Его лица не было видно под слоем крови, виднелись лишь усы. Грудь не поднималась и не опускалась. Она вообще не была похожа на грудную клетку, прогнувшись от ударов бесконечных пуль.
Я отшатнулась и закрыла глаза. Нет. Папа не мог умереть. Я использовала его заклинание, сделала то, что он просил! Он должен проснуться и сказать мне, что делать. Я потянулась, чтобы встряхнуть его. Сказать, что выполнила его указания.
Но моя рука не коснулась его плеча. Казалось, я не могу притронуться к нему. Неужели страх не только лишил меня дара речи, но и сковал по рукам и ногам?
– Настя? – раздался у меня за спиной как горн испуганный, робкий голос Алексея. Я резко обернулась, сердце подскочило к горлу.
Алексей стоял во дворе рядом с грузовиком, но выглядел необычно. Он мерцал серебром, лунным светом и всплеском тусклой радуги. Эфирное существо, все еще в мундире, но прозрачное. Я видела сквозь  него солдат, которые несли еще одно тело из подвала к грузовику.
Я заледенела. Что с ним случилось?
Нам нужно спрятаться. Я оглянулась на грузовик с телом папы.
Рядом лежало раненое тело Алексея. А возле него – тело в черной юбке и окровавленной блузке, которая прилипла к нижней рубахе с зашитыми драгоценностями.
Я.
Это было мое тело.
Колени подогнулись, и я тяжело приземлилась на землю, вскинув ладони к лицу. Лунный свет пробивался сквозь мою прозрачную руку. Я тоже прозрачна. Я двойник. Меня две – Настя в грузовике и коленопреклоненная Настя. Я стала ужасающей копией себя самой – призрачной копией, двигающейся, думающей и видящей так же, как могло мое бессознательное тело.
Солдаты не обратили на меня никакого внимания, когда бросили тело Татьяны в грузовик поверх моего трупа. Я упала на четвереньки и глубоко вдохнула. Они не могли прийти слишком быстро. Что произошло? Что случилось?
– Настя, мы что, умерли?
Алексей подошел ко мне сзади, справляясь с этим странным состоянием гораздо лучше. Я оперлась на кузов грузовика, чтобы подняться на ноги. Машина под моим прикосновением казалась далекой и не слишком крепкой. Физическое тело Алексея лежало ничком, твердое и окровавленное, на дне грузовика. Но эфемерная копия его стояла – стояла –  рядом со мной, невредимая, ожидая моего ответа.
– Я… не знаю. – Я взяла Алексея за руку, и мы соприкоснулись.
– Они нас не слышат и не могут дотронуться. Но я касаюсь тебя. Почему ?
– Я не знаю, Алексей! – Паника заставила мой голос возвыситься, будто желая, чтобы солдаты услышали, подошли и объяснили это безумие.
– Если мы призраки, то и папа с остальными тоже. Мы должны их найти. – Как и тогда, когда целую жизнь назад он прочел письмо Марии, в котором она сообщала нам, что мы отправляемся в ссылку в Екатеринбург, он был спокоен. Всего тринадцать, но солдат до мозга костей… и даже до прозрачной души.
– Ты совершенно прав. Если мы такие, то душа папы, или призрак, или что бы там ни было, должна быть где-то.
Мое призрачное сердце сжалось от желания увидеть, как отец снова ходит, двигается и улыбается. Услышать его голос. Подбежать к нему и обнаружить, что он есть, пусть и не в человеческом обличье.
Я двинулась поддержать Алексея, увести его от грузовика, но он вскинул руки.
– Я могу идти. Ничего не болит. Ничто меня не удерживает.
Благоговейный трепет в его голосе воодушевил меня еще больше. Каким бы ни было это состояние существования, оно даровало свободу, исцеление и новую надежду.
Я взяла его за руку.
– Давай найдем нашу семью.
Охранники продолжали свою работу, перетаскивая тела из подвала в грузовик. Я не могла смотреть на трупы – искала только призрачные формы. С каждым шагом я осознавала, что физически моя семья мертва. Нас всех казнили. Расстреляли.
И Заш принял в этом участие.
Но пока я не могла об этом думать. Не сейчас.
Может быть, где-то собрались души моей семьи? Неужели они ждут нас?
Я ускорила шаг и теперь бежала мимо охранников – а иногда и сквозь  них – в подвал. Все, что нужно было делать, это следить за струйками крови, вытекающими из тел, которые выносили. Тропа вела вниз. Вниз. Вниз, в подвал, где пахло дымом и предательством. Штукатурка падала с потолка и стен кусками вокруг пулевых отверстий. Кровь покрывала пол, как свежая краска.
Я успела бросить только один взгляд, прежде чем вскарабкалась обратно по ступенькам, тяжело дыша в темноте. Я была мертва – или что-то в этом роде, – но яркие эмоции и ужас все еще кипели в моей груди.
Они убили нас. Они зверски уничтожили  мою семью.
– Папа! – закричала я, забыв об осторожности. – Мама! Ольга! Татьяна! Мария! – Я бежала в темноту, и Алексей не отставал от меня. – Доктор Боткин! Анна! Трупп! Харитонов! – Но я не могла найти их эфирных форм. Только тела. Их мертвые тела, которые солдаты обыскивали и ворочали, как мешки с мусором.
– Драгоценные камни. – Один из солдат постучал по телу Марии стволом пистолета. – В ее одежде были драгоценности. Вот почему пули рикошетили. Потому и потребовалось так много попыток, чтобы ее убить.
Мои глаза горели, но бестелесная форма не позволяла пролиться слезам. Я могла только испытывать эмоции… и боль, как от ожогов.
– Может быть, они в наших комнатах, – предположила я в последней отчаянной попытке, ведя Алексея бегом вокруг дома, через дверь и вверх по лестнице. Нам не приходилось прикасаться к дверям. Они открылись сами по себе, словно только для нас, а затем возвращались в прежнее состояние, не издавая ни скрипа, ни стона, ни хлопанья. Распахивались ли они вообще в физическом мире, или это просто реакция призрачного пространства?
В наших комнатах не обнаружилось ничего, кроме упакованных сумок и самих помещений в том же состоянии, в каком мы их оставили. Разница в одном: собаки Татьяны лежали мертвые возле ее кровати.
– Нет! – закричал Алексей, вбегая в комнату. Он поискал глазами своего спаниеля. – Джой! Джой ! Иди ко мне, девочка! – Брат бегал из комнаты в комнату. Я никогда раньше не видела, чтобы он так носился – даже в свои лучшие дни. – Джой! Где ты?
Ни отклика. Ни лая. Никакого ответа от его любимой питомицы. Я не помогала ему искать, потому что не хотела обнаружить ее тело. Мы оба знали, что если бы она находилась здесь, живая, то откликнулась бы на призыв.
– Возможно, она сбежала, – предположила я. – Или не слышит твоего призрачного голоса.
Он прикусил губу, но не заплакал. Истинный солдат. Я рыдала бы вместо него, если бы могла. Алексей тихонько подошел ко мне и обнял. Я крепко прижалась к нему, цепляясь за мысль о тепле и безопасности, которую излучала эта частичка моей семьи.
– Кто мы такие, Настя? – Брат показался мне таким маленьким. – Почему только мы?
И наконец я осознала то, что до этого момента мой разум отметал в сторону.
– Я использовала заклинание, Алексей. Заклинание от папы. Он дал мне семейную матрешку, и в ней было заклятие, которое он велел не использовать, пока мы не будем в отчаянии. Когда я потянулась к твоей руке в грузовике, заклинание сработало. И вот мы здесь.
– Что делает заклинание?
Я покачала головой, чувствуя комок в горле.
– Мне казалось, оно исцелило меня. Но сейчас… я не знаю, что оно с нами сделало. Папа говорил, что каждое заклинание создавалось на благо семьи Романовых. Он убеждал, что в нем – наше спасение.
Мне казалось неправильным спасаться без папы. Предполагалось, что заклинание распространится и на него. На всех. Я ждала, как он и сказал. Я не использовала заклинание до самого конца.
Но было уже слишком поздно.
Отец ошибался.
– Может быть, оно позволяет нам сбежать.
Алексей отстранился и пристально посмотрел мне в лицо.
Я выглянула в открытое окно, окинув взором грузовик внизу. Теперь он был заполнен телами – в том числе и нашими. Юровский зашипел на охранников, угрожая им пистолетом и заставляя вывернуть карманы и сдать драгоценности, которые они вырвали из одежды Марии. Затем взял штык у одного из солдат и пронзил шевелящееся тело в кузове грузовика. Я вздрогнула. Неужели мое? Или Алексея? Или чье-то еще?
Почувствую ли я, если они уничтожат мою физическую оболочку?
Я не могла поверить, что это сделали наши люди, наши солдаты… Заш. Стремясь защититься от этой правды, я старалась не думать о ней.
Мой рассудок не позволял мне размышлять объемно, а будто выдавал только обрывки мыслей. Капельки, в каждой из которых заключалась трагедия растерзанной и измученной страны.
– Думаю, ты прав, – откликнулась я безжизненным голосом. – Заклинание позволит нам сбежать.
Но я не знала, хватит ли у меня воли на побег. На жизнь без семьи, с осознанием и памятью о сегодняшней ночи.
Потом я посмотрела на Алексея, который стоял, высоко подняв подбородок. Подражая папиной спокойной и свирепой силе. Ради него. Ради Алексея я сбежала бы.
Я не сдамся. Мы выживем… ради нашей семьи.

⁂

Юровский действовал быстро. Через полчаса после того, как нас казнили, он погрузил тела в грузовик, а солдат – в их машины. Оставшись один, прежде чем забраться в грузовик, он вытащил карманные часы.
Мы с Алексеем жались к машине, но не садились внутрь. Просто не могли находиться среди мертвых тел, в которых почти невозможно было узнать членов нашей семьи.
Юровский посмотрел на циферблат, затем подошел к грузовику и встал над моим телом. Он смотрел на меня сверху вниз, словно на спящую, а не убитую. В этот момент я пожелала ему смерти. Я хотела увидеть его расстрелянным в спину, распростертым на земле, лишенным всех мечтаний, стремлений, надежд и чести.
Папе было бы стыдно за мои мысли. Даже Алексей, наверное, скопирует отца и скажет, что я должна простить этого ужасного человека. Но моя воля к прощению умерла с первой же пулей, пущенной в папину грудь.
Юровский не слишком любезно похлопал по моему физическому телу. Во-первых, он нашел у меня в рукаве большую матрешку – ту самую, которой я уже воспользовалась. Мгновение спустя он обнаружил вторую игрушку, лежащую в корсете, вытащил ее и защелкнул карманные часы. Я могла только смотреть, как он обкрадывает меня.
Он держал перед собой матрешку, как бесценное сокровище. Глаза горели жадностью, а руки дрожали от победы.
– Умная маленькая Настя. Может быть, ты и защищала Дочкина некоторое время, но теперь, когда весь ваш род уничтожен, вы потерпели поражение. – Он осмотрел оболочку заклинания айнин , затем засунул игрушку в сумку.
Я коснулась призрачного корсета. Матрешка все еще ощущалась там, в нижней рубашке. При этом я также видела ее физическую версию – в руке Юровского. Ее отражение в его сверкающих глазах. У меня не получилось вытащить свою из-под рубахи. Не удалось даже сдвинуть ее с места. Кому же она в действительности досталась, Юровскому или мне?
Он спрятал матрешку подальше. Лишь ее он не оставил в кабинете, не включил в рапорт. Комендант оставил этот кусочек дерева себе. Он упоминал что-то о поисках Дочкина. Наверное, для того она ему и понадобилась. Каким-то образом матрешка приведет к мастеру заклинаний, и Юровский наверняка убьет его.
Комендант забрался в грузовик. Солдаты открыли ворота, и машина с грохотом сорвалась с места. За ней следовал еще один грузовик с лопатами, холстами и бочками с кислотой. Мы с Алексеем забрались в кузов как раз вовремя, чтобы последовать за нашей семьей.
За нашим врагом.
Умчаться из тюрьмы в смертельную неизвестность.
Пока проезжали сквозь ворота, я заметила солдата, который тихонько говорил товарищу: «Вот и конец династии Романовых».
Мы с Алексеем, два призрака, сидели, полные решимости выжить и доказать, что они ошибаются.

24

Лучше бы мы не поехали.   Куда, я полагала, нас доставят? Юровский и его люди перевозили наши тела не столько чтобы похоронить, сколько чтобы уничтожить все свидетельства нашего существования. Теперь ясно, куда он так часто ездил верхом – найти место захоронения.
То, какую могилу он выбрал, причиняло боль.
Ствол шахты в зарослях густого Коптяковского леса. Мы добирались до места более двух часов, потому что грузовики постоянно буксовали в грязи. Юровский был в ярости. Они забрали тела моей семьи и сняли с них одежду, чтобы сжечь, а затем бросили трупы в шахту.
Поверх вылили кислоту, стремясь уничтожить даже их кости. Их наследие. Царских похорон не будет. Траура для тех, кто по-прежнему верен династии, не будет. Возможно, мир никогда не узнает, что мы умерли.
– Не могу на это смотреть, – прохрипела я, только тогда осознав, что мы присоединились к палачам, потому что я еще не была готова проститься. Но что хорошего мы делали? – Нам пора, Алексей.
– А как же наши тела? – Он смотрел на людей, работавших в шахте. Мы слышали Юровского, оравшего, что та недостаточно глубока. Что им придется тащить тела наверх и искать новое место.
– Действие заклинания, скорее всего, скоро кончится. – Я прищурилась, глядя, как небесное сияние вновь скрывается за горизонтом, хотя утро еще не пришло. Болезненный свет выявил жуткие попытки Юровского скрыть улики. – И когда это случится, думаю, мы вернемся к нашим физическим формам. Или, возможно, умрем. – Я содрогнулась при мысли о возвращении в свое тело на дне шахты вместе с остальными трупами нашей семьи.
– Мы должны привести сюда Белую армию. К самой могиле. – Алексей развернулся лицом к лесу. – Рассказать им, что сделал Юровский, чтобы правда не умерла вместе с нами. Он старается держать нашу казнь в секрете – вероятно, потому что это приведет белых в ярость.
– Как это сделать, если нас никто не видит и не слышит?
Он взял меня за руку.
– Я должен попытаться.
Я вспомнила, как мы с ним разговаривали о его долге и о том, насколько беспомощным он чувствовал себя. Больной солдат. Он учился быть вожаком, но ему некого было вести. Теперь есть. Меня. Пусть у него и нет трона, но он – законный наследник престола.
И мой долг – поддержать царевича. Помочь ему найти Белую армию. Помочь ему выжить.
– Показывай дорогу.
Сквозь лес мы поспешили обратно к Екатеринбургу, все дальше и дальше от семьи. Долгий путь не утомлял. Густой подлесок не мешал идти. Лужи, частые на болотистой земле, не обдавали брызгами. Мы бежали, бежали и бежали, не уставая, едва дыша. Несмотря на отрезвляюще отчаянное положение, Алексей мчался с дикой свирепостью. В призрачной форме он был таким здоровым, каким никогда не чувствовал себя раньше.
– Посмотри на мои ноги, – сказал он, перепрыгивая через бревно. – Смотри внимательно.
Он попытался сделать корявое колесо.
– А сейчас? – Он петлял между деревьями, не замечая препятствий.
– Это великолепно, – все, что я могла выдавить, прежде чем ужас перед нашим неминуемым концом овладел моим разумом. Я не хотела возвращения в физическое тело. Не желала пробуждения в шахте Юровского. Я бы предпочла, чтобы мы просто умерли. Пожалуйста, Господи, пусть это будет смерть. 
Мы бежали уже больше часа, когда деревья начали редеть. Этот лес не напоминал о доме. Тайга не приглашала в свежие, земные объятья. Она ощущалась скорее врагом, чем другом.
Я пошла медленнее, все чувства насторожились. Протянула руку, останавливая Алексея.
– Слушай.
Когда мы остановились и сосредоточились на звуках леса, шум, который, показалось, я слышала, уже затих. Вскоре раздался еще один звук. Хриплый человеческий стон.
Впереди.
Я нырнула за дерево, но Алексей двинулся вперед.
– Вспомни, нас никто не может слышать. И видеть.
Мы пробирались через лес, пока в лабиринте деревьев я не заметила какую-то фигуру. Хотя Алексей был прав – мы невидимы и не слышны для обычного мира, – я все равно жалась к деревьям и выглядывала из-за стволов.
И тут я увидела его.
Заша.
Моего палача. Он стоял на коленях у ствола огромного дерева, обхватив голову руками и положив пистолет на колени.
– Господи, – произнес он едва ли громче шепота, – прости меня.
Господи? Прости? Как смеет  Заш просить прощения? Он застрелил  меня! Ничто не могло изменить того, что он сделал.
Его пальцы вцепились в волосы, словно в попытке вырвать воспоминания. Как будто боль могла заглушить их крики…
– Это же Заш! – ахнул Алексей. Он казался взволнованным. То, что брат увидел, будто обнадежило его.
– Он застрелил меня, – отрезала я. – Мы не можем ему доверять.
Брат замолчал. Мне казалось неправильным наблюдать за страданиями Заша, словно за спектаклем. Но я не верила и половине сказанного. Так продолжалось, пока мой палач не затих и, казалось, не погрузился в следующую стадию – смирение. С холодной безнадежностью он потянулся к коленям и поднял пистолет, глядя на оружие так, словно никогда раньше не видел.
Затем направил ствол в сердце. Передумал и приставил дуло к подбородку.
– Нет! – крикнул Алексей.
Даже я была ошеломлена. Прежняя Настя не хотела, чтобы Заш ушел из этого мира. Но новая Настя не желала, чтобы он существовал после содеянного. Или избавлялся от страданий: я разозлилась, увидев, что Заш решил уйти из жизни. Сбежать. Он не заслуживал свободы от боли, которую испытывал. Его страдания были наказанием за то, что он решился казнить мою семью.
– Стой! – крикнул брат у самого уха Заша. Солдат напрягся. На мгновение мне показалось, что он услышал Алексея. Но затем он положил палец на курок.
– Настя! – Алексей повернулся ко мне, как будто я могла что-то сделать. Чем больше он паниковал, тем сильнее колотилось мое сердце.
Это было неправильно. Это было нечестно .
– Я не знаю, как его остановить, Алексей. – Мой голос звучал безжизненно.
Алексей попытался выдернуть пистолет из руки Заша, но его собственная тонкая ладонь прошла сквозь оружие. Пальцы Заша дрожали, но дуло пистолета оставалось прижатым к коже. Он начал бормотать что-то себе под нос, быстро и отчаянно. Я снова уловила Господи .
– Какое следующее заклинание матрешки? – закричал мне Алексей. – Используй его!
Я резко вышла из оцепенения. Конечно. Конечно, я должна остановить Заша – ради Алексея. Ради самой себя. Я не могу смотреть, как он умирает.
Мы пережили столько мучений и горя! И хотя Заш стрелял в меня, предал нас, Алексей все равно заботился о нем. Я больше не желала видеть, как страдает брат.
Я вцепилась в игрушку, но не смогла вытащить ее из корсета. Она оказалась в ловушке между физическим и эфирным мирами. В эфирном она была у меня, в физическом – у Юровского.
– Матрешка застряла. Я не могу ее использовать, потому что она у Юровского! – озвучила я свои опасения.
– Какое заклинание было первым? Может, оно превратит Заша в призрака, как и нас. – Он обхватил пальцами запястье солдата, поворачивая его так, словно прикасался к нему. Затем протянул свободную руку мне. Я схватила ее и стала искать слово заклинания, уже зная, что оно не сработает. Заклинание было использовано. Оно исчезло с моих губ. Я почувствовала пустоту.
Но я все равно его произнесла.
– Айнин .
Все изменилось, словно под порывом ветра. Мое тело отяжелело, в груди разлилась боль. Колени подкосились, и я упала, зацепившись за бревно. В глазах потемнело, и я быстро заморгала, пытаясь осознать происходящее, пока зрение приспосабливалось.
Я снова обрела тело.
Какое-то время Алексей еще стоял на ногах, но тут же напрягся, словно его ударило током. Его глаза скользнули по мне, и слабая мольба сорвалась с губ.
– Нас… тя…
Он упал головой вперед, на Заша, и его рука сбила прицел пистолета. Оружие выстрелило, пуля пронеслась в листву над нашими головами. Заш вскрикнул и нащупал выпавший пистолет. Затем выбрался из-под тела Алексея и вскинул пистолет перед собой, словно щит.
– Нет!
Я с трудом поднялась на ноги. Юбка цеплялась за кусты, пока я пыталась дотянуться до брата. Наконец мне удалось опуститься рядом. Острая боль пронзила меня со всех сторон. Я посмотрела на Заша и его дрожащий пистолет.
– Он только что спас тебе жизнь, Заш. Ты не можешь его убить!
Заш стоял бледный как мертвец. Пистолет выпал из его руки, и он перекрестился.
– Как?.. Что  вы такое?
– Не прошло и четырех часов, как ты выстрелил мне в грудь. А теперь ты меня не узнаешь?
Мне было неинтересно объяснять, как я выжила и почему пуля срикошетила. И теперь, когда он больше не целился в меня, я повернулась к брату.
Он лежал, крепко зажмурившись и дрожа.
– Алексей? – тихо позвала я.
– Ах, – простонал он, протягивая руку. – Мне… так больно.
И я понимала, почему. Под уже взошедшим солнцем мне наконец удалось рассмотреть его раны – на эфирном теле их не было видно. Пуля прошла сквозь ладонь его левой руки, половина лица распухла и налилась багровым от удара прикладом, которым его сбили с ног. Кто-то проткнул ему бедро штыком, когда Юровский приказал закончить работу без пуль.
Из всех людей, переживших казнь… никогда бы не подумала, что Алексей станет одним из них. Но при таком кровотечении и опухшей голове вряд ли он сможет долго продержаться в этом состоянии.
– О нет, – я схватила его за руку, – нет, нет, нет. За что мне это? Алексей, что мне делать?
Кровь текла из раны на его бедре, лениво булькая и затихая, словно устала струиться. Как долго это продолжалось? Откуда взялось его тело? Откуда мое  тело? Если заклинание воссоединило нас с нашими телами и переместило сюда наши физические формы, значит, Юровский узнает, что мы живы.
Я вытащила из-под рубашки матрешку, такую же твердую и цельную.
Юровский придет за ней.
На новом слое не было видно швов. Не светилось заклинание. Я встряхнула деревяшку.
– Открывайся! – Но ничего не изменилось, поэтому я засунула ее обратно под рубашку.
Оказывается, я ошиблась. К физическому состоянию мы с Алексеем так и не вернулись. Наши тела вернулись к нам  – в том состоянии, в котором оказались в момент использования заклинания. Все, что происходило с нами в кузове грузовика или когда Юровский сбросил тела в шахту… отменялось.
Я никогда не видела и даже не слышала  о столь могущественном заклинании.
Неудивительно, что Юровскому понадобилась матрешка. Неудивительно, что папа велел мне найти ее и привезти в Екатеринбург.
– Ты настоящая? – прошептал Заш.
Я не обращала на него внимания. Хочет взять пистолет и закончить начатое – так тому и быть. Мой брат погибает у меня на глазах, а я не могу ничего с этим сделать.
Агония Алексея усилилась. Страх заклокотал у меня в груди.
– Что же мне делать? – тихонько спросила я у Алексея, хотя сомневалась, что он услышит меня за стеной собственной боли. Он зажмурился и вгрызся зубами в землю. – Я не знаю, что делать…
– Настя… позволь мне помочь, – донеслась из-за спины мольба Заша.
Я даже не слышала, как он сдвинулся с места.
– Скажи, что тебе нужно.
– Как ты  можешь помочь? – закричала я, позволяя ярости наполнить мои слова, хоть и лишенные логики: – Алексей умирает из-за тебя ! – Не имело значения, что на казни присутствовал целый отряд большевиков или что Юровский возглавлял это дело.
Заш предал нас.
Моя семья любила его и доверяла ему, а он позволил им умереть. Во всем – во всем –  виноват он. Я могла ожидать подобного от Юровского. Только не от Заша. Никогда от Заша.
Алексей напрягся от боли, его окровавленная рука сжимала мою до тех пор, пока мне не показалось, что хрупкие косточки запястья вот-вот сломаются. Это служило острым напоминанием о том, что мне сейчас нужна любая помощь. И раз Заш предложил ее, я не могла позволить своему гневу оттолкнуть его.
– Как близко мы находимся от Екатеринбурга? – спросила я самым всепрощающим тоном, какой только смогла изобразить.
– Всего несколько километров. – Голос Заша звучал смущенно. Пристыженно. – Я не поехал с остальными к… могиле.
Я с легкостью сложила два и два. Он застрелил нас, почувствовал себя виноватым и сбежал, не желая помогать с похоронами. Не желая видеть, выжил ли кто-нибудь из нас. Убежал в лес, где собирался покончить с собой.
Хотелось бы ощутить облегчение от мук его совести, но не получалось.
– Доктора Боткина убили?
Пауза.
– Да.
Ожидаемо.
Я поднялась.
– Нам нужно добраться до дома Ипатьева и найти заклинания, которые Юровский запер в своем кабинете. Там есть маленькая жестянка с заклинаниями облегчения. Они могли бы помочь Алексею.
Они облегчат боль, но не раны. И все же, кроме них, у меня ничего не было.
Я цеплялась за ствол дерева, поднимаясь на ноги. Встала, пошатываясь, и принялась завязывать юбку узлом, чтобы не хлопала по щиколоткам.
Заш схватил меня за руку. Я сверкнула глазами, но он уставился на мою ладонь, словно удивляясь, что она настоящая.
Я отшатнулась.
– Не прикасайся ко мне.
– Настя… – позвал Алексей. – Я думаю… Кажется, у меня слишком много крови.
Я попыталась сорваться с места и броситься бегом. Но тут передо мной возник Заш.
– Ты не можешь туда вернуться. Если остался хоть один охранник, вас узнают и, скорее всего, расстреляют. Особенно если появится Белобородов. Я побегу. Я быстро. И не ранен.
– Прекрасно, но поторопись ! – Я опустилась рядом с Алексеем и прижала подол юбки к ране на его бедре. – Проверь ящики в кабинете Юровского. Бери любые заклинания, которые только найдешь… – Мои слова замерли, когда я увидела лицо Заша.
Это был солдат, верный красноармеец, который струсил, после того как выполнил грязную работу.
Я сделала несколько глубоких вдохов. Алексей затих – боль была слишком сильна. А может быть, он уже был на волоске от смерти.
– Ты готов нам помочь, Заш?
– Безусловно. Прошу. Пожалуйста , позволь мне доказать. – Проблески надежды мерцали в его глазах – надежды на второй шанс. На искупление греха. На то, что его мольбы о прощении будут услышаны.
Пусть успокоится ложью. Он может верить во что угодно, лишь бы только это помогло Алексею.
Я молча кивнула. Он бросился бежать со всех ног. Только тогда я поняла, что он не задавал никаких вопросов о том, как мы выжили или откуда внезапно возникли. Он был готов поверить своим глазам и воспользоваться вторым шансом, не подвергая ситуацию сомнению. В другой день – за день до этого – подобное восхитило бы меня.
Но сегодня я лишь надеялась, он будет достаточно быстр, чтобы спасти Алексею жизнь.

25

Находясь в одиночестве в лесу,   в израненном физическом теле, остро ощущаешь собственную уязвимость. Значительно острее, чем юркое эфирное создание. Едва звук стремительных шагов Заша растаял в лесном воздухе, мысленно я помчалась следом, словно мой разум  летел за лекарствами.
Я предполагала, что теперь, когда нас нет, Ипатьевский дом опустеет. Но что, если там остались солдаты? Что, если Заша схватят? Он мог бы с легкостью рассказать, где скрываемся мы с братом. Привести их к нам. Закончить работу.
Вдруг он наткнется на Юровского? Тот наверняка заметил исчезновение наших тел и матрешки. Что, если он обнаружит Заша? А если найдет нас? Вдруг его особые часы смогут определить, где мы, из-за игрушки в моем корсете, и он будет преследовать нас в лесу?
Я поднялась со своего места рядом с Алексеем и отыскала брошенный пистолет Заша. Никогда раньше мне не доводилось держать в руках оружие, но его устройство не выглядело слишком сложным. Заш просто поднес его к голове и положил палец на спусковой крючок. Я смогу сделать это, если вдруг появится Юровский. Но в то же время… если он все же найдет нас… Каково это – быть убитой?
Бедный Алексей издавал стон с каждым вздохом. Я заткнула тряпкой рану на его бедре и прижала колено к дыре в его руке, но так как кровь не сворачивалась, это не приносило большой пользы.
Именно таких ран мама и боялась, потому что бороться с ними было практически невозможно. Подобное умел лечить Распутин, вытягивая мамино здоровье.
Моя собственная грудь пульсировала с каждым вздохом – не от эмоций, а от удара пули, которая срикошетила от драгоценностей в моем корсете. Сколько раз в меня стреляли? Мне было ужасно больно.
Солнце мерцало сквозь листву над головой, но тень давала прохладу. Горло горело от жажды. Почему я не попросила Заша принести еще и воды? Когда он вернется, нам придется перевязать Алексея и уйти.
Уйти… куда?
К белым? Мы даже не знаем, как их найти. Юровский сказал, что враги готовились накрыть город артиллерийским огнем. Очевидно, не так уж они и далеко.
Чего теперь ждать от жизни? Очевидно, Господь Бог даровал нам еще один шанс, но я не понимала, зачем. И не была уверена, что хочу воспользоваться им.
Я убрала волосы со лба Алексея. Поправила его окровавленный воротник. Он хотел бы выглядеть именно так… маленький солдат. Теперь моя жизнь существовала для него. Последний наследник престола страны, которая никогда не примет его. Мой брат, которого я обязана спасти.
Чего бы мне это ни стоило, я сделаю все, чтобы он выжил.
Я посмотрела на матрешку, скрывавшую два последних таинственных заклинания. Юровский сказал, что она поможет ему найти Дочкина. Неужели заклинания из матрешки могут привести к нему? Я все больше верила в то, что игрушка нужна ему не для себя, а чтобы найти и уничтожить мастера заклинаний.
Возможно, если удастся доставить к Дочкину Алексея, маг сможет исцелить брата. Насколько он силен? Его заклинание айнин  отправило нас в царство духов. Он победил время, вернув нам тела из момента применения заклинания.
Он обратил новые раны вспять. Обладая такой силой, он мог бы сотворить заклинание, отменяющее казнь моей семьи. Заклинание времени, которое не даст случиться бойне. Если бы я привела к нему Алексея – как его царевича, – знаю, Дочкин сделал бы все возможное для него, для России. Он хранил верность Романовым – матрешка свидетельствовала об этом.
Впереди послышался звук, словно кто-то пытался проломиться сквозь кусты, и я бросилась через распростертое тело Алексея, хватаясь за пистолет. Стоило направить оружие в сторону кустарника, как появился Заш. Он увидел меня, заметил пистолет и резко остановился.
Вздох облегчения, вырвавшийся из моих легких, сказал все. Хотя сердце презирало Заша, что-то во мне по-прежнему ему доверяло. К тому же рядом с ним я чувствовала себя в большей безопасности, чем с любым другим большевиком. Моя рука упала на землю, и я выпустила пистолет.
– Значит, ты  настоящая, – тихо сказал он.
Я нахмурилась.
– А ты что думал?
– Я решил, что тебя послал Господь, дабы помешать мне лишить себя жизни. И возможно, когда я уйду, ты вернешься на небеса.
– К сожалению, мы не ангелы – просто последние представители своего рода, пытающиеся выжить.
Заш бросил мне флягу.
– Ипатьевский дом пуст, если не считать горстки солдат, которые убирают… подвал.
Он имел в виду – отмывавших нашу кровь.
– Монахини прибыли к воротам почти одновременно со мной, так что я забрал еду и спровадил их обратно.
Из кустов снова зашуршало, и я прищурилась.
– Ты кого-то привел. – Он сдал нас, сообщил красным солдатам. 
Шорох становился все громче, но казался слишком стремительным для человека. Затем из подлеска вырвался рыже-белый комок шерсти и прыгнул мне на колени, яростно облизывая лицо.
– Джой! – Мои глаза горели, когда я прижимала к себе спаниеля. Еще один выживший.
Еще один признак жизни и надежды.
– О, Джой, ты жива!
Я прижалась лицом к ее морде, но она тявкала слишком возбужденно, чтобы сидеть спокойно. И я отпустила ее к Алексею.
Будучи впечатляюще сообразительным спаниелем, собака не прыгнула на хозяина. Она осторожно обнюхала его тело и ткнулась носом в его щеку. Он не шевелился. Холодный. Слишком ослабший для разговоров.
– Он умирает, Заш. Мы должны что-то сделать. Какие заклинания ты добыл?
Джой лизнула Алексея – умывая, исцеляя и демонстрируя любовь тем способом, на который была способна.
Я нетерпеливо поманила его рукой.
– Ты нашел жестянку с заклинаниями облегчения?
Заш поспешил вперед и бросил сверток рядом со мной. Только тогда я увидела, сколько он несет: два заплечных мешка, набитые всякой всячиной, три фляги, два скатанных спальных мешка и корзинку с едой. Ту же самую, которую сестры приносили нам, только в этой было гораздо больше еды, чем нам когда-либо давали.
Как будто Заш знал, что нам предстоит путешествие. Как будто он собирался присоединиться к нам. Если бы я могла рассматривать его только как ресурс – мускулистое тело, которое могло нас защитить, – может, и согласилась бы.
Но не получалось. В моих глазах он оставался окутанным облаком недоверия. Он предал нас, привел к смерти. Может ли человек испытывать достаточно глубокое раскаяние, чтобы это исправить? Но даже если и так, для меня это ничего не значило. Я никогда не забуду, что он сделал. Никогда этого не прощу.
– Там была только жестянка, – тихо сказал он. – Я не смог найти другие. – Он вытащил маленькую бутылочку размером с мой большой палец. – И немного чернил для заклинаний.
Мои руки замерли в надежде обнаружить вещи доктора Боткина.
– Ничего, кроме заклинаний облегчения? – Я рассчитывала на что-нибудь посильнее. Сейчас такие чары были не более полезны, чем чашка холодного чая. – Ты не слишком-то усердно искал!
Пойти следовало мне. Мне нужно было сделать эту работу самой, а не позволять ему.
– Я везде искал, Настя. Он вынес из кабинета все. Должно быть, еще накануне вечером… до произошедшего.
Я нашла жестянку, но когда открыла ее, не увидела ни единого заклинания. Пустая. Либо Юровский использовал их все по какой-то причине, либо потерял.
– Дай мне чернила для заклинаний.
Заш протянул бутылку.
Их едва хватило бы на шесть заклинаний. Я заставила свое сердце успокоиться, чтобы получилось напевать, когда буду рисовать слова на коже Алексея. Вместо кисти пришлось использовать палец.
Я нарисовала четыре заклинания и положила два в жестянку на потом. Заклинания были грязными, но когда я произнесла «облегчение », оба, как обычно, проникли под кожу Алексея.
– Ты мастер заклинаний, – выдохнул Заш. – И скрывала.
– Нет. Но могу сделать одно  заклинание. Для брата.
Я не собиралась говорить ему, что на самом деле хочу  стать мастером заклинаний.
Дыхание Алексея на мгновение выровнялось, а потом боль, казалось, вернулась. Как будто магия почти не помогла. Я подумывала использовать последние два заклинания облегчения, но потом увидела медицинский набор для наложения швов. Перевела взгляд на рану на бедре Алексея.
Это все, что зможно сделать сейчас. Я вытащила изогнутую иглу. Размотала толстую нить. Напомнила себе о том, как подшивала юбку и стягивала тугие строчки, чтобы спрятать в корсет бриллианты. Попыталась убедить себя в том, что кровь – всего лишь спутанная вата, а кожа – потрепанные края ткани.
И напомнила себе, что я – Романова. Я смогу это сделать.

26

К тому времени как я закончила   зашивать Алексея, и мои пальцы, и руки Заша были красными от крови. Мы забинтовали и перевязали раненую руку брата, а затем обернули вокруг его тела все оставшиеся бинты. За исключением обмена короткими репликами по делу, мы не разговаривали.
Джой свернулась калачиком возле распухшей головы Алексея. Эта опухоль беспокоила меня больше всего, но я не осмеливалась пустить кровь, ведь тогда он может умереть от ее большой потери, потому что мы не сможем ее остановить. Уже то, что брат до сих пор дышал, подтверждало: Бог на нашей стороне.
– Спасибо, что привел Джой, – сказала я Зашу.
– Она вряд ли позволила бы мне уйти без нее. – Я уловила робкую усмешку в его голосе. Заш вытер руки о ближайший клочок мха.
Я не пошла у него на поводу. Вместо этого уставилась на Алексея. Он был без сознания, весь в крови, такой же алой, как флаги наших врагов. У меня перехватило горло.
– Он скоро умрет. Возможно, в течение нескольких часов.
Заш замер.
– В Екатеринбурге есть больница.
– И большевики. И Красная армия. И люди, высматривающие окровавленных и умирающих Романовых. – Я сложила медикаменты обратно в сумку. – Ты просил, чтобы я позволила тебе помочь нам, но если собираешься привести нас в руки своих друзей-большевиков, убирайся отсюда, пока я тебя не пристрелила!
Он глубоко вздохнул.
– Я не пытаюсь вернуть тебя к ним, Настя. Я предложил больницу, потому что она рядом, а царевичу осталось недолго.
– Недолго! Из-за тебя ! – Мой голос гулко разнесся среди деревьев, заставив нас обоих замолчать. И когда эхо, наконец, успокоилось, новый звук коснулся моего слуха. Кровь отхлынула от лица. Где-то поодаль кричали. Поисковый отряд.
Все стихло – мои мысли, лес, мир.
Юровский.
Он здесь. Охотится за нами.
Заш вскочил на ноги, перекинув наши пожитки через плечо. Я схватила рюкзак и сгребла Джой – все, что могла со своими ранами.
– А как же Алексей? – в панике прошептала я. – Тебе придется нести его!
Заш уже был нагружен дорожными припасами, но не колебался. Он осторожно, но стремительно поднял Алексея, и мы побежали. Было неудобно, болезненно и громко. Мы издавали слишком много шума.
Я была уверена, что Юровский отстал от нас, – он тоже не спал всю ночь. Копал и избавлялся от трупов, командовал, строил планы и расхаживал взад-вперед. И все же у него были пули, которые могли догнать нас.
Куда бы ни вел нас Заш, я следовала за ним, придерживая юбку свободной рукой. Каждый шаг направлял стреляющую боль вверх по моим ребрам. Джой тихо сидела у меня на руках, прижимаясь к груди и матрешке. О небеса! Матрешка! Мы не сможем обогнать Юровского, пока у него есть карманные часы. Он охотится за игрушкой, и стрелки всегда укажут в сторону заклинания.
Я не могла отказаться от матрешки – не тогда, когда это спасет Алексея. И не могла ее спрятать, потому что Юровский обязательно найдет. Господи Боже! Что же мне… 
– Заш! Стой! – ахнула я.
Он заскользил и остановился в болотистом местечке, покрытом мхом. Добравшись до него, я отпустила Джой. Она обежала вокруг наших лодыжек, радуясь, что высвободилась из моих рук. Затем я нырнула в один из рюкзаков за плечом Заша.
– Настя, что ты делаешь? – прошипел он. Преследователи были все ближе. Мы слышали не голоса, движения.
– Заклинания, – выдохнула я. – Его карманные часы обнаруживают их. Ему нужна матрешка. – Мои пальцы сомкнулись вокруг маленькой жестянки с заклинаниями облегчения. Одно из них я положила в большую матрешку, а другое оставила в банке. Затем отбросила жестянку как можно дальше влево, а пустую матрешку – вправо. – Ладно, пошли. Но тихо.
– Нам нужно и дальше бежать.
– Они нас услышат …
– Они найдут нас, Настя. Если его часы делают то, что ты говоришь, нам нужно убираться отсюда.
Не раздумывая больше, он рванул вперед, заставив меня догонять. Я тоже побежала, позволив Джой воспользоваться собственными четырьмя лапами, и молясь, чтобы мой план сработал. Эти заклинания заманили бы Юровского сюда. Возможно, он подумает, что это игрушка. Или я прячусь. И потратит несколько минут, следя за стрелками карманных часов, пока не отыщет оба заклинания.
Только тогда он поймет, что это отвлекающий маневр.
Я старалась не отставать от Заша, но даже с Алексеем на руках он умудрялся опережать меня. Каждый шаг посылал в мою грудь зазубренный шип боли, которая становилась все сильнее. Я больше не могла заставлять себя бежать.
Пришлось идти пешком. Вопреки зову инстинкта самосохранения. Но боль от пули, повредившей или даже сломавшей мне ребра, была невыносима. Заш заметил перемену в моем темпе, потому что оглянулся и замедлил шаг. Я хотела извиниться за слабость, но как можно оправдываться перед человеком, причинившим мне столько боли?
– Продолжай бежать, – сказала я ему.
Он шел в том же темпе, что и я.
– Нет. Мы пойдем вместе.
– Ради Алексея ты должен бежать!
– Если оставлю тебя здесь, ты нас потеряешь и не сможет найти.
Следовало сунуть ему в руку матрешку и заставить уйти, но упрямое, решительное выражение его лица подсказало мне, насколько бессмысленной будет эта попытка. Я вернула игрушку обратно в нижнюю рубашку.
– Куда ты вообще нас ведешь? В больницу?
Пугало, что я до сих пор слепо следовала за большевиком, инстинктивно доверяя ему. Подозрения вновь выбрались на поверхность, но на этот раз к ним присоединилась глубокая горечь. Нельзя расслабляться. Нельзя доверять Зашу, разве что если нет другого выбора. Как теперь.
– Я знаю кое-кого, кто мог бы помочь.
Кому помочь? Ему? Алексею? Всем нам? Я еще не отдышалась, поэтому не стала задавать вопросов. Просто шагала за Зашем через лес по направлению к зоне боевых действий – Екатеринбургу. Вынужденная довериться человеку, который принимал участие в расстреле моей семьи.
Мы топали среди деревьев, безмолвно, но от усталости наши шаги становились все громче. Через каждые два шага я оглядывалась, уверенная, что увижу Юровского, идущего по нашему следу.
– Помни, он бодрствует даже дольше, чем ты. – Заш тяжело дышал. Теперь он нес Алексея на спине, как черепаха панцирь. – Как бы он ни хотел продолжать преследование, его солдаты слишком устали.
– Ты не слишком устал.
Хотелось бы согласиться с его логикой, но страх заставлял меня сомневаться. Если Заш держится так долго, Юровский тоже сможет.
– Моя энергия исходит из иного источника, нежели просто сила воли.
Он сказал это так тихо, что я почти не расслышала. А осознав, не сообразила, как реагировать.
Мы шли еще около часа, прежде чем остановились на опушке леса возле небольшого поселка, вероятно, недалеко от Екатеринбурга. Солнце низко висело в небе напротив нас, посылая тени маленьких резных домиков в сторону нашего убежища. Между деревней и деревьями тянулось длинное поле. Пересечь его – значит, оказаться на виду.
– Дом совсем рядом. – Заш критично осмотрел меня. – Но, может быть, тебе стоит прикрыть голову?
В роли шарфа для бритой макушки я приспособила еще одну полосу, оторванную от юбки.
– Как насчет тебя? – Я старалась, чтобы мои слова не прозвучали резко, но это не совсем удалось. – Ты похож на большевика.
– Никто не задаст ни единого вопроса.
– А Алексей? – На брате была офицерская форма цесаревича. Заш опустил его на землю, мы сняли с него китель и запихнули в один из рюкзаков. Даже на фоне темных полос юбки, обмотавших рану на бедре, было заметно кровавое пятно, просочившееся сквозь ткань. Нельзя терять время. Некогда бояться. Я глубоко вздохнула. – Идем.
Заш поднял Алексея и помчался через поле. Я притянула Джой ближе и, заставив себя подняться, побрела за ним, хотя и не так быстро. Каждый мускул болел, каждый вздох жалил, но как только Заш оказался в тени дома, он остановился и подождал меня.
На улицах никого не было, но открытые окна и развевающиеся занавески выдавали присутствие нескольких наблюдателей. Какое это имеет значение? Пусть смотрят. Пусть увидят, что Анастасия и Алексей Романовы живы, хоть и едва-едва. Может быть, весть об этом дойдет и до Белой армии.
Заш повел нас по околице. Теперь мы шли, низко опустив головы, и миновали несколько домиков. Он свернул в переулок, и мы дошли до конца, где из тени выступал старый каменный дом, покрытый чем-то вроде розовой штукатурки.
Не постучав, Заш поднял щеколду и вошел внутрь. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Там пахло ветхой тканью и горячим ужином. Неровный деревянный пол поскрипывал под нашими ногами. Заш закрыл дверь, преграждая путь большей части света, и уложил Алексея на пол, используя пальто в качестве подушки.
Я встала у стены, напряженная от непривычности этого дома и тайны его владельца. Куда он нас привел?
– Бабушка? – позвал Заш.
Бабушка? Это было жилище его бабушки ? Я никогда не входила в деревенский дом. Мои собственные бабушки были королевскими особами, а вовсе не старушками со страниц сказок.
Джой извивалась у меня на руках, желая побродить по новому месту и обнюхать его. Я опустила ее на пол, и она сразу же направилась к большому мягкому креслу у камина.
Открытая дверь вела в другую комнату, откуда доносился запах еды. В животе у меня заурчало, и я прижала к нему ладонь, хотя толку от этого было немного. Может быть, бабушки Заша нет дома? Как только эта мысль пришла мне в голову, я услышала низкий, мрачный голос.
– Я чувствую запах магии. – Невысокая худощавая фигура вышла из помещения, которое показалось мне кухней. ее лицо покрывали морщины, а на шее был повязан шарф. Иссиня-черные волосы собраны в низкий пучок, а вокруг старых глаз столько складочек, что я с трудом могла сказать, куда падает ее взгляд. Ее кожа была такой же светлой, «сибирской», что и у Заша.
Деревянная ложка в ее руке вся была покрыта пятнами малинового цвета. Вкусный аромат, должно быть, исходил от борща с говядиной. От этого запаха мой желудок стремился выбраться наружу.
Ее прищуренный взгляд первым скользнул по Алексею, метнувшись к окровавленной повязке. Затем она развернулась к Зашу, приветствовав его коротким кивком – не совсем тот прием, который я ожидала бы от бабушки. А потом – ко мне.
– Ты скрываешь заклинание. – Она шлепнула Заша суповой ложкой. – И ты привел ее в мой дом ? Безрассудный мальчишка.
Я уловила недовольство в голосе женщины. При взгляде на слабое и израненное тело Алексея мне стало ясно: она может отказать в помощи. Отчаяние наполнило меня, как никогда прежде, и я представила себе, как папа падает на колени перед Авдеевым, умоляя открыть окно. Тогда я не понимала его смирения, но не теперь. Теперь я знала, что гордость ничего не значит, когда на кону жизнь и благополучие любимого человека.
– Пожалуйста, – выдохнула я. – Он сказал, что вы можете нам помочь. Помочь ему . Моему брату. – Я указала на Алексея. – Пожалуйста, не прогоняйте нас.
Она не откликнулась на мою мольбу и обратилась к Зашу:
– Кто эти люди? Что ты натворил?

27

На весь рассказ Заша потребовались   считаные минуты. О том, что мы – последние из династии Романовых, и он помогал сторожить нас все эти месяцы. О том, как карманные часы Юровского обнаруживали заклинания. Как комендант определил его в расстрельную команду.
– Я помогал убивать их, бабушка, – сказал он сиплым, надтреснутым голосом.
– Ты выполнял свой долг, – рявкнула она.
Отсутствие сострадания с ее стороны разочаровывало. Неужели она ничего не слышала? Мы – Романовы! Он помогал убивать  всю мою семью. Если это ее не тронет, она нам точно не поможет.
– Но у меня появился второй шанс – помочь им сейчас. И ты нам нужна. – Заш забрал у нее из рук суповую ложку и сжал ее пальцы в своих ладонях. – Пожалуйста, бабушка. Ради меня.

Она закатила глаза, и неприступность, казалось, сменилась мягкой покорностью.
– Конечно, мой мальчик. И ты это знаешь. А теперь приготовь суп для себя и девочки. – Она указала на меня. – Сядь . Я позабочусь о тебе позже.
Я с облегчением плюхнулась в кресло. Удар пронзил меня насквозь, выдавив рваный вздох. Кто эта женщина, готовая помочь нам?
Она опустилась на колени рядом с Алексеем и осмотрела его раны. Ее руки порхали, но не прикасались, словно она получала и впитывала какую-то информацию. Я уловила тихое бормотание. «Это и есть наш царевич?»
Хорошо, что Алексей не в себе. Его сердце могло бы разбиться.
– У него болезнь, из-за которой кровь не сворачивается.
– Гемофилия.
– Да… – Заболевание брата было семейной тайной, но эта женщина не удивилась. Сталкивалась ли она с подобным раньше?
– Вы знаете, кто я, великая княжна?
У меня перехватило горло. Она почувствовала матрешку. Она была единственным человеком, который, по мнению Заша, мог помочь Алексею.
– Вы мастер заклинаний.
Она кивнула.
– Теперь просто Вайра, старуха из дома на отшибе. За вами гонится комендант большевиков. Если твои заклинания приведут его сюда, меня казнят, не раздумывая. Может быть, прямо здесь и расстреляют.
– Спасибо за то, что вы рискуете своей жизнью…
– Не ради вас, великая княжна. Я делаю это для Заша. Вам придется уехать в течение часа. Понимаете? Я сделаю для царевича все, что смогу, но скажу сразу: этого будет недостаточно.
Моя надежда рухнула.
– Что вы имеете в виду?
Заш вернулся в комнату с двумя мисками дымящегося борща. Он протянул мне одну, и я долго вдыхала аромат трав и овощей. В свекольно-красном бульоне кружился хоровод картофеля, говядины и капусты. Самое вкусное из того, что я ела за последние месяцы. Никакого черного хлеба, никакого бульона с чечевицей.
Вайра потянулась к решетке погасшего очага и вытащила кирпич, за которым стояла маленькая глиняная бутылочка, закупоренная пробкой.
– Послушай, дитя, я избавила свой дом от всех чар, едва большевики вышли на охоту. У магов было два варианта: либо сдаться Красной армии и служить новому правительству, либо быть убитыми. Лично я считаю, что красные все равно нас уничтожат. Ни один из вариантов мне не нравился, и я решила жить обычной жизнью, как могла бы любая другая женщина. В конце концов, я всего лишь обычная деревенская знахарка.
Она откупорила бутылку и заглянула внутрь.
– Осталось совсем немного.
– Я собирался принести тебе еще, бабушка, – вздохнул Заш.
Но свои магические чернила он отдал мне. Значит, носил их в рюкзаке, чтобы отдать бабушке.
Она отмахнулась от него.
– Этого хватит, – ответила она и вернулась к нашему разговору. – Я владею самыми простыми заклинаниями: от простуды, ушибов, переломов костей. Несколько слов мудрости и памяти, которые пригодятся и тут, и там. Но ничего такого, что могло бы исцелить царевича. – Она просунула руку в дыру, раньше закрытую кирпичом, и вытащила серебряную булавку. – А теперь ешь и дай мне поработать.
Я с трепетом наблюдала за тем, как она опустила булавку в бутылочку и достала крошечную каплю блестящей радужной жидкости.
– Вы прятали магические чернила!
– Ваш комендант, возможно, и способен распознавать заклинания, но ничто не может обнаружить чернила заклинаний. При изготовлении мастером заклинаний они нейтральны. Магия пробуждается только после того, как добавишь свою кровь… или свой голос.
– Их создают мастера заклинаний? Но как?
Она смотрела на меня, прищурившись.
– Ты слишком любопытна для великой княжны. Неужели сейчас самое время расспрашивать меня о мастерстве заклинаний?
Я покачала головой и отправила в рот ложку борща. Пища согревала меня, подобно пылающему в душе очагу. Напоминала о том, что я все еще жива.
– Трудно было начать новую жизнь? – тихо спросила я, пока она работала.
– Только если делишь одну жизнь на две – старую и новую. Но когда понимаешь, что все это – твой единственный путь и каждый день – лишь новая страница, становится легче. – Она разложила четыре квадратика бумаги и склонилась над первым, старательно обводя слово. Заклинание.
Делая это, она тихонько выводила мелодию и иногда пела севшим голосом на незнакомом мне языке. Алексей шевельнулся, но не от боли. Казалось, он успокоился. Ее напевы продолжались несколько минут и, казалось, не скоро прекратятся.
Я ела борщ.
Один час, сказала она. С каждым глотком еды секунды, казалось, удлинялись. Все тело ныло от желания лечь и уснуть. Хотя бы остаться сидеть. Испытать судьбу и посмотреть, действительно ли я проснусь в этой самой жизни и кошмаре. Но в мозгу пульсировало понимание: мы уходим. Скоро. Наверное, придется вернуться в лес. А оттуда… я не знаю, куда дальше. Я не могу снова идти за Зашем. Сомневаюсь, что у него есть еще одна бабушка-маг, живущая в местной деревеньке.
Я не заметила, как доела борщ, но внутри царила та же пустота, что и раньше. Заш забрал миску и вернулся с полной. На этот раз он добавил ложку сметаны. Красный борщ стал светло-розовым и более сытным, о чем и мечтал мой желудок. В другой жизни – более размеренной – я отказалась бы, зная, что Вайра не один час занималась готовкой и гостей не ждала. Теперь же я взяла добавку и съела все до последней капли.
Алексей застонал, и я вскинула голову. Его глаза заметались. Вайра продолжала напевать, теперь глядя ему в глаза. Он нахмурился. Несколько раз моргнул. Хриплымголосом проговорил:
– Мастер заклинаний – женщина…
– Тише, царевич, – попыталась она успокоить его.
– Ты будешь биться на моей стороне?
На мгновение Вайра перестала творить заклинания. К горлу подступил комок. Сознавал ли он, что говорит? Он был без сознания довольно долго.
– Я делаю заклинания, чтобы помочь тебе. – Ее голос успокаивал, как и во время пения.
– Создай заклинание для Белой армии. Присоединись к ним. Помоги им… биться. – Его голос стал слабее, но взгляд по-прежнему был прикован к ней.
Она глубоко вздохнула, и я испугалась, что она вообще перестанет помогать ему.
– Царевич, если ты вернешься ко мне здоровым и готовым вести за собой… я буду сражаться за тебя.
Похоже, только это и требовалось Алексею. Он вернулся в беспамятство, а Вайра – к маленьким бумажным квадратикам и бутыли чернил. Словно ничего и не было. Но и я, и Заш молчали, наслаждаясь моментом. От нас не ускользнуло, какой внутренней силой был пронизан этот разговор. Эти двое понимали друг друга настолько, насколько даже я не могла понять брата. Да и сейчас я не уверена, что знаю, о чем он просил ее. Она знала.
Тихое пение Вайры наполнило комнату. Оно пронизывало кожу, мозг, все тело насквозь, успокаивая. Покачивая на своих волнах. Я расслабилась. А в следующий миг свернулась клубочком и покинула темный маленький домик, отправившись в блаженный сон без сновидений.

⁂

Я вздрогнула и проснулась от стука дерева о дерево. Уронила миску. Голова тяжелая, руки затекли, что подсказывало: спала я недолго. И все же достаточно, чтобы ребра завопили от болезненных ощущений и потребовали изменить положение.
Вайра закончила творить заклинание. Пение прекратилось. Тусклый свет исходил от заходящего солнца. Прошло уже больше часа. Они с Зашем тихо заговорили.
– Ты сам их выбрал, Заш, и теперь отвечаешь за них. Ты сам решил их опекать.
– Но как же ты?
– Я справлюсь, – фыркнула она.
Заш покачал головой.
– Каким образом?
– Не дави на меня, мальчик. Я экономила твое солдатское жалованье, а не растрачивала его впустую. Мне хватит. У тебя теперь новые обязанности.
Она протянула ему один бумажный квадратик.
– Это поможет девочке. У нее сломаны ребра. Заклинание успокоит боль, но не сразу. Остальные три – для царевича.
– Я возьму их с собой, – с трудом приняв сидячее положение, протянула я руку.
– Я знаю своего внука. Тебя – нет, даже если ты великая княжна. – Она передала квадраты Зашу. – Эти заклинания залечат раны царевича, но магия сформируется в течение часа. Ни одно из магических слов не остановит внутреннего кровотечения. Это все, на что я способна. И так потратила лишний час на их создание. Еще два заклинания одинаковы – приглушат боль. Все это поможет ему очнуться и почувствовать себя сравнительно неплохо. Он сможет ходить. Каждое заклинание – на 24 часа. Но целительной силы в них нет.
– О, спасибо. Благодарю. – Я зажала рот руками.
– Можно использовать одно из них прямо сейчас? – Заш сунул заклинания в карман.
– Не смей, – ответила Вайра. – Я уже использовала заклинание, останавливающее кровопотерю. Следует дать его телу возможность впитать магию, прежде чем предлагать следующее. – Она кивнула Зашу, указывая на созревающее магическое слово. – Воспользуетесь этим через час. Теперь – все. Я выиграла время для цесаревича. Ваша  обязанность убедиться, что оно не пропадает зря.
Ее рука погладила лоб Алексея, но она, казалось, не заметила этого движения.
– У него тяжелая рана на голове. – Вайра вернула глиняную бутылку и серебряную булавку в тайник в камине. – Кровь внутри распространяется и может забрать его жизнь в любой момент. – Она подняла на меня глаза. – Тебе нужен более сильный мастер заклинаний.
Алексей казался таким хрупким, лежащий с распухшей, наполовину багровой головой. Поверхностное дыхание. Еще не зажившее после падения в Ипатьевском доме колено. Как кровотечение из раны на голове сможет утихнуть настолько, чтобы он выжил? Нужно найти ответ. Найти другое решение.
– А что, если мы отведем его к белым?
– Девочка, солдаты бросят оружие и сдадутся большевикам, стоит им увидеть царевича в таком состоянии. Огонь в их груди пылает благодаря вере  в то, что наследник жив. Слабый, умирающий мальчик ее разрушит. Показав его людям в таком состоянии, ты лишишь их надежды.
Моя семья всегда скрывала от людей состояние Алексея, и потому народ создавал собственный образ царевича – тот, которому он никогда не смог бы соответствовать, несмотря на огонь в его сердце.
– Но мы можем замаскировать его. Можем подойти к «белым» как простые крестьяне. Они в Екатеринбурге!
– Нет, Настя. – Я едва слышала, так тихо говорил Заш.
– Ты о чем?
– Они были недостаточно близко, чтобы спасти вас. Да, они приближались к Екатеринбургу, но Юровский использовал их как… как предлог, чтобы спланировать… казнь.
Я вцепилась в подлокотник кресла.
– Ты ошибаешься. С нами связался офицер Белой армии. Нас хотели спасти. Мы отказались  от спасения, потому как не хотели, чтобы оно привело к гибели наших друзей-большевиков.
Он медленно покачал головой.
– Тот офицер Белой армии мертв. Авдеев перехватил первое письмо. Белобородов потребовал, чтобы он подделал ответы, надеясь захватить тебя и твою семью при попытке побега – и ускорить приказ о казни.
Каждое произнесенное им слово иссушало надежду, за которую я цеплялась, каплю за каплей. Все эти письма, написанные и полученные нами, с отвратительным планом побега… все эти долгие ночи, проведенные за связыванием веревки из простыней и за мечтами о спасении… оказались фальшивкой?
– Ты знал об этом? – выдохнула я.
– Узнал только в последние дни.
– Сейчас не время! – Вайра сунула мне в руки стопку белых и серых вещей, отороченных мехом. – Переодевайтесь и отправляйтесь в путь.
Я уставилась на одежду, пытаясь прийти в себя после сказанного Зашем.
– Перестань таращиться и одевайся, – рявкнула Вайра. – Это наша национальная одежда из оленьей шкуры.
Вот почему у Вайры и Заша волосы такого цвета. Должно быть, они принадлежат к одному из народов Сибири. Что привело Заша в большевистскую армию? Что вообще привело их в деревню?
– Разве так мы не привлечем еще больше внимания? – удивилась я.
– Ты сидела в тюрьме, взаперти. И не знаешь, что привлечет здесь внимание, а что – нет. Так будет гораздо лучше, чем в рваной юбке.
Заш взял у меня оленью шкуру и протянул пальто. Я позволила ему помочь, в основном потому, что боль в ребрах мешала мне одеться самостоятельно. Оленья шкура касалась кожи, подобно теплому шерстяному одеялу. Само ощущение почти успокаивало боль.
Мы собирались уходить ради безопасности Вайры, но куда?
– Что вы знаете… о Дочкине?
Вайра поднялась с пола, ее колени похрустывали, как свежее полено в огне.
– Что знаешь ты?
Меня так и подмывало потянуться к матрешке, но я сжала волю в кулак.
– Знаю, что Красная армия так и не нашла его.
– Поверь мне, девочка, если красные со всеми своими возможностями, комиссарами и упорством не смогли его найти, у тебя нет никаких шансов. – Она избегала моего взгляда.
– Возможно, вас удивят мои познания, – откликнулась я. Вайра принялась отряхивать юбку и поправлять платок на голове. – Но вы тоже что-то знаете.
Она подняла глаза, на ее лице не было ни удивления, ни вины.
– Все мастера заклинаний наслышаны о нем. Ходят слухи, что единственная возможность отыскать Дочкина – использовать его заклинания. Это все.
То же говорил и Юровский, требуя у меня матрешку. Может быть, это и бабушкины сказки, но они стоят доверия.
– Спасибо за помощь. – Я сунула руку в корсет, разорвала несколько нитей и протянула ей маленькую жемчужину. – Это достаточная плата?
Она подтолкнула бусину обратно.
– Мне вполне достаточно служить царевичу и великой княжне.
– Я хотела бы заплатить вам. Поблагодарить.
Вайра протянула Зашу охапку вещей, которых не было в комнате до того, как я заснула.
– Благодарность принята. Твоя плата – уйти из этого дома и не возвращаться. – Она бросила мне цветастый головной платок. – За такую жемчужину меня могут пристрелить. Для деревенской женщины она бесполезна ровно настолько, насколько прекрасна.
Мне никогда не приходилось иметь дело с деньгами или платой за что-либо, поэтому я покраснела и положила жемчужину обратно. Я не хотела обидеть ее.
Затем повязала новый шарф вокруг бритой головы.
– Спасибо еще раз. Мы никогда не забудем вашу доброту.
– Бабушка… с тобой ничего не случится? – забеспокоился Заш.
Вайра покачала головой.
– Думаю, нет, но кто в безопасности в наше время?
Она поцеловала Заша в лоб и проводила нас до двери.
Прежде чем мы вышли, она повернулась ко мне.
– Ты права, великая княжна. Дочкин мог бы  спасти твоего брата. Он, вероятно, ваша единственная надежда. Но найти его – все равно что искать иголку в стоге сена.

28

Вайра дала нам носилки  , на которых мы понесли Алексея, едва вошли в лес. Они представляли собой длинный кусок ткани с двумя деревянными шестами, пришитыми с каждой стороны. Мы балансировали ими на плечах, но я была значительно ниже Заша, так что бедный Алексей, стоило нам оступиться, соскальзывал.
– Мы должны направиться в Ревду, – сказал Заш, шагая впереди. Джой кружила вокруг его ног. – Там мы могли бы сесть на поезд.
– Мы?
– Увезти вас из Екатеринбурга.
Я ничего не знала о соседних деревнях. Моя жизнь проходила в Западной России. Большевики скрывали от нас любые новости, едва нас сослали.
– А это далеко?
– Примерно в дне ходьбы отсюда. Часов десять, наверное. – Дерево впивалось в мои плечи, наверняка оставляя синяки. Сейчас – после ночи кровопролития, бегства и погони, скорби и беспокойства за брата – десять часов с таким же успехом могли быть десятью годами.
Но моя рассудительность, все еще гнездившаяся в глубине сознания, подсказала, что это возможно. Ради Алексея у меня получится. Папа мог бы гордиться.
Мы шли около часа. Из-за северного сияния здесь не было видно звезд, по которым мы могли бы ориентироваться, но у Заша оказался компас. И снова мне приходилось следовать за ним, слепо доверяя.
Я уставилась в затылок солдата и дала волю гневу. Вспомнила его лицо, когда он поднял пистолет. Пот стекающий по его лбу от страха. Что происходило у Заша в голове, когда он стрелял в меня?
Он остановился и опустил носилки.
– Можно дать Алексею заклинание.
Каждый шаг причинял страдания, физические и душевные. Я понимала, как важно дождаться, пока созреет заклинание Вайры. Но маршировать, терпя боль и глядя, как истекает кровью мой брат, оказалось тяжело. Это давило на меня гораздо сильнее, чем тяжелые носилки.
Заш вытащил из кармана заклинания – каждое с надписью. Джой прыгнула ко мне на колени, свернувшись калачиком, едва ее лапы оторвались от земли.
– Полагаешь, Юровский будет отдыхать? Может быть, он прекратил охоту за нами? – стук сердца подсказывал обратное. Все внутри меня требовало не останавливаться. Бежать. Бежать. БЕЖАТЬ.
– Мы можем только надеяться… – Пальцы Заша дрожали. Развернув бумажку, он опустил глаза. – Как только мы их используем, нам придется идти, пока не станет темно. Заставляем себя убраться отсюда как можно дальше, а затем останавливаемся, чтобы поспать.
Слово «спать » поразило мой разум, словно и было заклинанием. Бесценная награда, ради которой я готова на все.
Заш протянул мне заклинания для Алексея. Я слишком устала, чтобы ненавидеть его как раньше, но не настолько, чтобы испытывать благодарность. Он знал, что значит для меня помощь брату.
Я наложила шовное заклинание на раны на бедре и руке Алексея.
– Стежок . – Заклинание вспыхнуло, а затем кожа по краям ран соединилась, встретившись посередине, как будто переплелись миниатюрные пальчики. Магия оставила после себя грубый шрам, но оказалась гораздо эффективнее, чем мое шитье.
Алексей застонал и изогнулся. Я взяла его за руку.
– Все будет хорошо. Это поможет тебе.
Пока.
– Я спасу тебя.
Возможно.
– Я люблю тебя.
Всегда.
Действие следующего заклинания – онемения – было менее заметным, но гораздо более успокаивающим. Как только я произнесла слово, тело брата расслабилось, и он испустил самый удовлетворенный вздох, который я когда-либо слышала срывающимся с его губ. Он выглядел почти так, как если бы просто отдыхал. Зачастую хороший отдых – лучший лекарь.
– Идем отсюда. – Я наклонилась поднять носилки. Хотелось добраться до конца дня, чтобы мы с братом могли поспать. Мое собственное тело жаждало того же самого вздоха облегчения, который только что испустил Алексей.
– Для тебя есть заклинание, Настя. – Заш протянул еще один квадрат.
– Сначала уйдем отсюда.
– Бабушка сказала, что ты ранена.
Я взяла листок бумаги и повернулась спиной к солдату.
– Спасибо. Воспользуюсь им. – Как будто Заш не знал, что я ранена. Он  послал пулю в мое тело. Прежде чем расстегнуть рубашку и корсет, я оглянулась, чтобы убедиться, что он повернулся ко мне спиной. Движения были деревянные, а каждый вдох казался более болезненным, чем предыдущий.
Пурпурный цветок с темным пятном в центре распустился поверх моих ребер. Картинка, похожая на зрелище северного сияния в ночном небе, за которым мы наблюдали с папой. Только теперь – на моей коже. Я позволила заклинанию скользнуть на палец, затем прижала его к груди, вздрогнув. Я прошептала слово, и магия впиталась в кожу. Синяк не изменился, но что-то сдвинулось внутри моего тела с глухим хлопком . Я вскрикнула и оперлась на дерево.
– Настя, ты…
– Не подходи! – Я протянула свободную руку к Зашу ладонью вперед. Боль уменьшилась, но не совсем утихла. Я выпрямилась, зашнуровала корсет и заправила рубашку. – Я готова идти.
Он кивнул и позволил мне приподнять мою сторону носилок брата, прежде чем взять свою. Мы устроили Джой на носилках вместе с Алексеем, взвалили их на плечи и пошли дальше в лес.
Наступление темноты, казалось, заняло годы. К тому времени, как сгустились сумерки, я шагала с закрытыми глазами. Спотыкалась и с трудом удерживалась на ногах, потела под оленьей шкурой. Наконец мы остановились, и мне стало безразлично, далеко или близко Юровский. Я опустила Алексея на землю и свернулась калачиком рядом с ним.
Воздух был уже не таким теплым, как раньше, отчетливо говоря о грядущем августовском похолодании. Но сейчас я бы предпочла холод комарам.
Сырая земля проседала под нашими подошвами. Заш развернул две солдатские шинели, которые нес с собой. Он подвинул Алексея к одной из них.
– Возьми вторую. Вам лучше не спать на сырой земле.
Я не хотела его доброты. Не хотела его жертв. Но какая-то темная часть меня подумала, что да, конечно, я должна взять шинель, и тогда Зашу придется спать на сырой холодной земле. Но человеческая часть меня – та, что любила папу и теперь слышала его голос в моем сердце, – спросила:
– А ты?
– Достаточно ткани на носилках. Какое-то время я буду сторожить.
Сторожить. Как вообще ему удается держать глаза открытыми? Даже Джой уже прижалась к Алексею и задремала.
– Мы в большей безопасности, чем когда-либо. А теперь спи. Завтра и каждую ночь после этого нам придется постоянно быть начеку.
Он не стал спорить. Как один, мы все приняли объятия тьмы и усталости. Сна, который утешал и оживлял святого, грешника и всех, кто был между ними. Ночи, которая наконец-то отделит нас от самого длинного и черного дня в нашей жизни.

29

Я проснулась, закашлялась от густого влажного тумана  , поднимавшегося от лесной земли, и сжала зубы от резкой боли в ребрах. Солнце уже взошло и начало пригревать. Джой лизнула меня в лицо. Я погладила ее по голове и села. В тот момент меня накрыла волна осознания, и воспоминания прошедшего дня хлестнули наотмашь, сдавливая горло.

Папа. 
Мама. 
Ольга. 
Татьяна. 
Мария. 

Их имена сияли в моей кипящей крови. Бурлили, пока не увлекли меня прочь от маленького лагеря на заросшую кустами поляну, где я попыталась привести себя в порядок.
Романова. Романова. Романова. 
Моя кровь одинока. Без семьи у меня ничего не выйдет. Надежда, благодаря которой мы держались на плаву, была связана с родными. Каждую мечту лелеяли всей семьей. Мы собирались жить… или умереть – но все вместе.
Однако меня оставили.
Слезы хлынули резко и горячо. Я вонзила ногти в землю и разрыдалась. Оплакивая жизнь, вырванную из меня. «Связь… наших сердец…» – ахнула я.
Рядом нет Марии, которая могла бы закончить эту фразу. Я вообразила звук ее голоса. Ее лицо. Улыбку. «…охватывает километры, память и время ».
Но как насчет смерти? Что соединяет мертвых?
Я оставалась на месте. Оплакивая семью. Оплакивая потерю. Собственную беспомощность и растерянность. Пока, наконец, не сумела отогнать печаль прочь. Не навсегда, лишь на сегодня.
Столько дней прошло бездеятельно, что теперь мне проще двигаться вперед, чем оглядываться назад.
Вернувшись к стоянке в лесу, я увидела, что Алексей и Заш еще спят. Джой заскулила и лизнула мою руку, как будто понимала, где я была.
Я позволила мыслям потихоньку просочиться обратно. Алексей и его раны. Бабушка Вайра. Матрешка. Дочкин. Я достала игрушку из корсета и уставилась на нее. Нового шва не появилось. Красные и золотые завитки по-прежнему мерцали, выделяясь на черном фоне. Элегантная насмешка судьбы.
Кусок дерева оставался твердым, как и предыдущий слой до того, как я использовала его, пытаясь избежать нашей казни.
Я крепко сжала матрешку. «Ты мне нужна, – прошипела я ей, думая о Дочкине. – Мне необходимо заклинание. Нужно исцелить Алексея. Повернуть время вспять и вернуть мою семью. Найти великого мага».
Я повертела игрушку в пальцах. Когда-то, в Ипатьевском доме, я предположила, что шов появился, потому что семье Романовых потребовалось заклинание. На это и намекал папа. Я использовала магию, и это спасло нас с Алексеем. Но теперь Алексей умирает, и заклинание нужно мне больше, чем когда-либо. Почему она не открывается?
– Хочешь, я попробую? – тихо спросил Заш, поднимаясь с носилок и усаживаясь. – Я мог бы…
– Нет, – отрезала я. – Это моя обязанность.
– Возможно, заклинания может открыть другой человек. Нужно чередовать…
– Тогда я подожду, когда проснется Алексей. – Я засунула матрешку обратно в корсет. Брат не стонал и не кривился от боли, получив заклинание Вайры. Но багровый синяк на его голове никуда не делся. Неужели я позволю своему гневу на Заша помешать Алексею получить помощь?
Я бросила игрушку солдату.
– Ладно. Давай, попробуй. Нужно использовать любую возможность.
Он осмотрел матрешку так же, как и я. Я развернулась к Алексею и накрыла его своей накидкой из оленьей шкуры, желая удостовериться, что ему достаточно тепло. Голод и травмы, вероятно, сказывались на температуре его тела.
– А, вот и шов. – Заш поднес куклу к лицу и провел ногтем большого пальца по крошечной линии вокруг центра.
Нет! Его определенно не было минутами раньше. Он сжал игрушку в руках. Я потянулась к нему:
– Подожди. Позволь мне…
Матрешка раскрылась, и прежде чем кто-либо из нас успел среагировать, мерцающий радужный свет вырвался из ее глубины и растворился среди деревьев, подобно потревоженной фее.
– Заклинание! – пискнула я, поднимаясь на ноги. – Ты дал ему сбежать!
Джой помчалась за сгустком магии, тявкая, словно гоняла белку. Я пошатнулась, с трудом удерживая равновесие, но полоска света уже давно исчезла. Джой скрылась в подлеске. Вскоре ее приближающийся лай дал понять: собака тоже потеряла заклинание.
– Впустую! – Я всплеснула руками. – Ты хоть заметил, что это было за слово?
Я повернулась к Зашу, но он уставился на компас.
– Заклинание ушло на запад. Точно на запад. Как выпущенная стрела.
Мой рот сложился в беззвучное «о».
– Оно приведет нас к Дочкину.
Таково  было заклинание. Именно об этом я и просила, пытаясь открыть матрешку – о помощи в поисках Дочкина. Сила не ушла в пустоту: она указывает путь. Наконец у нас появился пункт назначения. Ну, по крайней мере, направление.
– Настя? Настя! – в панике вскрикнул Алексей, просыпаясь и сбрасывая с себя оленью шкуру.
Я опустилась на колени рядом с ним.
– Я здесь.
Чувства, нахлынувшие утром, снова вернулись, но пока я не была готова вспоминать. И горевать.
– Как ты себя чувствуешь?
Он пристально взглянул на меня, удерживая взгляд, словно так мог ощутить безопасность.
– Странно. Чувствую себя странно. Понимаю, что мне должно быть больно, но почти не ощущаю. – Он вскинул к глазам простреленную ладонь, внимательно осмотрел теперь уже почти затянувшуюся рану. – Мы снова призраки?
Я сжала его пальцы.
– Нет. Мы посетили бабушку Заша – деревенского мастера заклинаний – и она помогла нам подарила немного магии.
– Сколько мне осталось?
– Если мы используем последнее заклинание сегодня вечером, у тебя есть время до завтрашнего вечера. Около тридцати часов.
Звучит не слишком убедительно. Я молилась, чтобы Дочкин не оказался сликшом далеко от нас. Мы оказались на краю Сибири. До таких городов, как Москва и Санкт-Петербург, дни и даже недели.
– Как твоя голова?
– Сейчас не болит, но я чувствую… вялость. Кажется, не получается сфокусировать зрение. – Он вскинул голову. – Скорее всего, я умираю. Ты выдержишь, Настя?
Я дернулась назад.
– Нет! Нет, не выдержу! – Его голос, такой спокойный, меня разъярил. – Ты все, что у меня осталось, Алексей!
– А какие у нас варианты?
Немного утихомирившись, я рассказала ему о наших недавних открытиях. Что Юровский отслеживал магию с помощью карманных часов, что Дочкин – единственный, кто мог исцелить брата, что матрешка выпустила заклинание, указавшее направление движения.
– Нам пора идти.
Алексей с трудом поднялся на ноги, опираясь о ствол дерева.
– Хорошо, что Дочкин живет на западе. Туда можно добраться на поезде.
– Ты уверен, что сможешь идти?
– Пока да. – Меня восхищала та сила, с которой он выдерживал испытания, его воля воина и лидера. Но и готовность признать, что мы ему нужны. Брат понимал: упрямство только мешает. – Кроме того, носилки промокли.
Действительно, там, где тело Заша вдавило материал во влажную землю, остался отпечаток.
Джой вернулась на свое место, увидела, что Алексей встал и зашевелился, и принялась носиться вокруг него.
– Джой! – Алексей сгреб ее в свои объятия. – Джой, сумасшедшая собака! Ты жива! – Впервые брат показал трещину в своей броне, помогающей ему оставаться сильным.
– Ее нашел Заш.
Я не хотела отдавать ему должное. Не собиралась зарождать в сердце Алексея благодарность к своему палачу, но этот солдат помогал нам. Казалось, Заш заботился о том, чтобы мы выжили, а я этого не понимала. Но я не была готова осознать, ведь принять происходящее – значит оставить в прошлом то, что он сотворил. Я представила себе, как папа просит заботиться о солдатах.
Но он не позаботился обо мне! 
Лай Джой эхом разносился по лесу. Я помимо своей воли прислушивалась к происходящему вокруг. От напряжения покалывало мочки ушей. Если Юровский поблизости, он обязательно нас услышит.
– Тише. Пойдем, – я подхватила шинели и перекинула их через плечо. Попытавшись протестовать, Заш наконец дал мне мешок с вещами, а сам взял носилки. Нести их оказалось не слишком удобно.
И мы побрели. На запад, в сторону Ревды.
На этот раз мы меньше паниковали. Слабее ощущали боль. Реже задумывались о чем-то, помимо собственного затруднительного положения. Заш шагал впереди с компасом и вел нас строго на запад, хоть и пытался выбрать более-менее проторенные дорожки, охотничьи тропы. Алексей вместе с Джой плелись следом. Походка брата казалась неуклюжей и неуверенной. С одной стороны, двигались мы теперь медленнее. С другой – сил оставалось больше, ведь нам не приходилось его нести. На ходу удалось нарвать черники, и темные, сладкие ягоды мучительно напомнили мне о прошлом.
Некоторое время я шагала молча. Алексей каждые несколько шагов бросал Джой палку. В конце концов тишина стала тяжелее, чем рюкзаки и даже носилки. Я никогда не отступала перед вызовом. Поэтому заставила себя ускорить шаг, пока не поравнялась с Зашем. Он вскинул брови, словно удивляясь, что я настолько близко. Вряд ли ему хотелось бы знать, почему.
Я на мгновение прикусила губу. Говорить об этом, показывать свою уязвимость, было… больно.
– Но почему? – Я судорожно вздохнула и снова заговорила, чуть более уверенно. – Почему ты стрелял в нас, Заш?
Он споткнулся об упавшую ветку, и та с треском развалилась пополам.
– Я… сделал только один выстрел… тот, который ты видела.
– В меня. – Неужели он думает, что его это оправдывает?
– Да.
– Ты знал, что в моей нижней рубахе зашиты драгоценные камни? Знал, что пуля срикошетит? – Какая-то частица моего сознания цеплялась за эту надежду, которая могла бы спасти его.
Он покачал головой.
– Нет. Я этого не знал.
Значит, он собирался убить меня. Я почти перестала контролировать собственный голос.
– Знаешь, если ты выпустишь одну пулю вместо десяти, это не сделает тебя менее виновным в содеянном.
– Я знаю, что сделал, Настя. – Он поперхнулся на вдохе. – И понятия не имею, что тебе сказать. Не думаю… Не думаю, что ты поймешь.
– Я хочу понять! – Словно он мог озвучить причину, которая сделала бы его поступок приемлемым. 
– Ты… сейчас не время и не место для рассказа, ты вряд ли сможешь его выслушать.
– Почему ты так уверен в этом? – Я почти кричала. – Ты не знаешь, какая я и что чувствую!
Он провел рукой по лицу.
– Я еще не готов говорить об этом.
Как будто ему тяжело. Как будто ему  больно. Мне хотелось посмеяться над его обидой – отмахнуться от нее, как от несущественной. Но не получалось. У каждого человека сердце болит по-своему, и это не повод для веселья.
– Ладно. Но, пожалуйста… пожалуйста, объясни поскорее.
Мне хотелось, чтобы боль растворилась. Сомневаюсь, что слова Заша способны на подобное. Но у Дочкина получится. Применив обратное заклинание, которое отменит казнь, он сможет исцелить мою душевную рану. Даже поможет Зашу, наверное.
Дочкин мог бы вернуть нас в ту ночь. Я успею найти Заша до того, как он свяжется с Юровским, и рассказать ему о будущем. Тогда мне удастся убить Юровского.
Мы все сможем исцелиться, как только найдем Дочкина.
– Извини, Настя, но я пока не могу тебе сказать. Правда. Я даже не могу попросить у тебя прощения.
– Которого я не могу дать, – тихо откликнулась я. – Ты ведь это знаешь, правда?
Прощение. Что это для меня значит… теперь? Папа всегда говорил, что мы должны прощать своих похитителей. Демонстрировать им свою любовь. Сказал бы он то же самое о Заше? О Юровском? Мне удалось бы простить солдат за то, что те выполняли свой долг, несли караул. Простила бы и то, что они, не зная нас, позволяли себе верить в пропаганду.
Но Заш знал нас. Заш знал меня . Складывалось впечатление, что… может быть, он даже любил меня!
– Я не жду, что ты простишь меня, но все же могу надеяться. Возможно, твое сердце оттает.
– Сердце здесь ни при чем. Речь о твоих поступках. – Некоторые вещи непростительны. По крайней мере для меня. Он может умолять Господа Бога так сильно, как только пожелает. Но я – человек. И мое сердце разбито. Я больше не способна прощать.
– Неужели я ничего не могу сделать? – прошептал он.
Я вздернула подбородок.
– Спаси Алексея. А потом исчезни из моей жизни.
Он кивнул, и мы продолжили путь в покорном молчании. Его смирение разъедало меня, вызывая странную смесь сожаления и отвращения. Он не имел права на робость. Не имел права на мольбу о прощении. Он был в долгу  за то, что помогает нам. Это не благотворительность, не проявление доброты. Скорее, покаяние.
Так почему же мне казалось, что я не только причинила еще больше горя ему, себе… но и опечалила папу?
Папа умер. Он больше не может ни горевать, ни радоваться. 

30

– Юровский будет следить   за вокзалами. – Алексей опустился на бревно, а Заш достал из мешка хлеб – последнюю буханку из тех, что монахини принесли в Ипатьевский дом. Мне вспомнились записки о спасении, адресованные нам и офицеру Белой армии. Фальшивки, написанные большевиками.
Заш разломил буханку на три части и раздал всем по куску. Стало приятно при виде того, что большая треть досталась Алексею.
– Он слишком занят охотой на нас.
Синяк на голове брата потемнел, и опухоль, казалось, стала еще больше. Нужно как можно быстрее добраться до мастера заклинаний.
– Если не он, то его подчиненные, – возразил Алексей.
Я оторвала хлебную корочку. Не слишком приятный перекус, такая же сухая… как и горечь внутри меня.
– Может быть, нам замаскироваться? – До Ревды всего несколько часов пути. Ноги болят, а при мысли о том, что снова придется идти, начинали дрожать колени. Еды явно не хватит, чтобы выдержать подобную физическую нагрузку.
Заш отщипнул мякиш от своего куска хлеба.
– Алексей прав. Если они следят за нами, то обязательно найдут.
Я ждала, что один из них предложит альтернативу. Лучшую идею. Но этого не случилось.
– Мы не можем дойти до Дочкина пешком . Мы не знаем, как далеко на западе он живет. – Уже не в первый раз я мысленно поблагодарила высшие силы за то, что у Заша хватило ума достать компас, едва исчезло заклинание.
– Маскировка не поможет. Но я не спорю: придется ехать поездом. – Алексей грыз каравай. – Кстати, о маскировке… Настя, что на тебе такое?
Я поправила оленью шкуру, представляя, насколько мягче она стала бы, если бы можно было снять корсет с зашитыми в него драгоценностями.
– Вайра дала.
– Наша национальная одежда, – пояснил Заш.
– Национальная одежда? – прищелкнул пальцами Алексей. – Вот, значит, почему ты так хорош собой. Сибиряк.
– Ты один из немногих, кто не удивляется моему типу внешности. – Заш доел хлеб и собрал крошки с колен.
– Так… ты из семьи кочевников? – уточнил Алексей.
Я забыла, что когда получала от Вайры и Заша одежду, он еще спал.
– Полукочевых народов. Я кочевал до революции. Вайра осваивала заклинания для племени, а я работал с другими мужчинами. Мы разводили оленей, обменивали шкуры на чернила для заклинаний и другие вещи. Мы работали не покладая рук… – Он взглянул на свои ладони, словно теперь в их линиях появился стыд. – Но когда магию объявили вне закона, а за магами начали охоту, я вступил в их ряды.
– С чего бы тебе…
Брат зашипел от боли и склонился над хлебом. Я вцепилась в бревно, стараясь удержаться и не броситься к нему.
Годами мне приходилось быть свидетелем его болезненных стонов и мучительной агонии. За это время я поняла, что не могу забрать страдания Алексея – зато способна помочь ему сохранить честь. Брат терпеть не мог, когда с ним нянчились, поэтому я осталась на месте. Только спросила:
– Что болит?
– Голова, – прохрипел он. – Все резче пульсирует. И с каждым разом… кажется, у меня не получается думать.
Я взглянула на положение солнца. С тех пор как мы покинули дом Вайры, прошло почти восемнадцать часов.
– Скорее всего, заклинание онемения перестает действовать.
– Я понял! – вдруг рявкнул он. – Думаешь, не чувствую?
Я отшатнулась. Алексей никогда не огрызался – по крайней мере на меня.
– Прости . Прости меня. – Он вскинул голову и осторожно постучал кончиками пальцев по гематоме. – Все это раздражает.
– Понимаю, – на этот раз я придвинулась к нему, – и у нас мало времени. Ты сможешь продержаться еще час или два без заклинания?
Он кивнул, но без особой уверенности.
– Может, тебе лучше поехать на носилках? Они просохли. – Заш беспомощно смотрел на нас.
– Нет, мне нравится смотреть, как ты их несешь, – ухмыльнулся Алексей, скармливая Джой кусок хлеба.
Заш закатил глаза.
– Конечно, Ваше Императорское Высочество.
Он собрал наши вещи и махнул рукой.
– Вперед, в Ревду! – И Заш повел нас дальше.
– Спина прямая, солдат! – зашагал за ним Алексей. – Джой! Настя! В колонну становись!
Джой кружила вокруг них, высунув язык и задыхаясь от восторга.
Я не смогла сдержать улыбку, когда заняла место позади. Алексей так напоминал папу – только с чувством юмора у него было получше. Хотя я не понимала, как ему удавалось шутить в подобной ситуации.
Мы шли, и это было непросто. В желудке по-прежнему было пусто. Но, по крайней мере, на горизонте теплилась надежда: на дальнейший путь в поезде, движение вперед с манящим отдыхом.
Потешный марш совсем скоро сбавил темп под тяжестью поклажи и боли. Медленнее зашагал Алексей, следом притормозила я, за нами пришлось замедлиться Зашу. Сибиряк по-прежнему шел впереди – наш первопроходец. Теперь по пятам за ним бежала Джой, мы шли рядом.
– Между вами с Зашем что-то происходит, верно? – спросил Алексей.
Шум шагов и похрустывание подлеска заглушали большую часть нашего разговора.
Я отодвинула тонкую веточку с нашего пути.
– Как ты можешь любезничать с ним? Он был частью расстрельной команды.
– Думаю, я видел гораздо больше солдат, чем ты. И понимаю, что часто приказы идут вразрез с их желаниями.
– Но убить нас? Убить меня ?
Он не спеша перешагнул через бревно, опасаясь, что ноги могут его подвести. Всего одно падение отправит его обратно на носилки – или даже добьет прежде, чем мы доберемся до Дочкина.
– Не думаю, что он этого хотел, Настя.
– Так почему же так поступил? Мне казалось, он любил нас! – Мы делились чем-то очень сокровенным.
– Думаю, и сейчас любит. Он тоже сломлен. Я вижу это так же ясно, как надломленность в тебе… и в себе самом. Его лучшего друга убили большевики, а ему пришлось закапывать тело. Потом ему приказали убить людей, которым он стал небезразличен. Это разрушило его до такой степени, что он бросил большевиков. Оставил пост, покинул Юровского. Представляешь, во что ему это может обойтись?
Я отрицательно покачала головой.
– Я об этом даже не задумывалась.
– Это может стоить ему семьи, средств к существованию. Если поймают – жизни. На мой взгляд, это – показатель того, насколько сильно он сожалеет об участии в том расстреле.
Мнение Алексея не облегчало моей боли. Конечно, мне не хотелось бы, чтобы родные Заша – в первую очередь Вайра – пострадала. И его смерти я не желала. Но не понимала, чего хочу. Наверное, чтобы все закончилось. Это единственный исход, который меня устроит.
– Он нам нужен, – заявил Алексей.
– Я знаю, – произнесли мои губы.
«Я знаю» , – откликнулся разум.
«Я хочу этого» , – прошептало сердце. Мне хотелось вернуться – к тому времени, когда Ивана еще не убили и Юровский не вернулся к нам.
Пока мы шли, я то и дело оглядывалась. Ощущение чьего-то присутствия ледяной рукой скользило вверх-вниз по позвоночнику, сдавливая в своих тисках и угрожая мне поражением. Юровский близко. Я чувствовала: он меня догоняет.

⁂

Заш повел нас окраинами, стараясь держаться лесной тени, и наконец мы оказались напротив железнодорожной станции. Она приютилась на окраине Ревды, пути располагались между зданием вокзала и лесом, в котором мы скрывались. Приближаясь к станции, мы услышали свисток поезда.
На скамейке у платформы сидели двое – большевистские солдаты, – покуривая и каждые несколько минут окидывая взглядами проходивших мимо.
– Ни ты, ни Алексей не можете подняться в вагон с платформы. Видимо, Юровский разослал по всем вокзалам телеграммы. – Заш прижался к стволу дерева, укрытый от взглядов, но обладающий достаточным обзором. – Вам придется запрыгнуть в поезд, едва состав тронется с места.
Алексей, казалось, почти не слушал. Он скорчился на земле, свернулся калачиком, хрипло дыша. Прошел всего час, но опухоль на его голове, казалось, увеличилась еще больше, выпирая над виском и лбом.
– Что делать с обездвиживающим заклинанием? – спросила я. – Я не смогу поднять его в поезд. Нужно, чтобы он смог сделать это сам.
– Применишь, как только раздастся гудок. При первом сигнале. У вас останется немного времени. Как только куплю билет, я найду вас, и мы загрузимся все вместе.
Сердце бешено стучало от знакомого предвкушения опасности, но теперь это вызывало лишь тошноту – такое же чувство, как некоторое время назад, когда я изучала план спасения, полный недостатков. Настя Швыбзик никогда не строила провальных планов. Она продумывала все до мелочей и, если нужно, отказывалась от реализации. Благодаря этому мои проделки всегда были успешными.
Но теперь, с поездом, другого плана не было. Не получится сесть в него, миновав большевиков и не вызвав при этом подозрений. Придется забираться в вагон на ходу. Ведь один-единственный намек на наше появление – и локомотив будет остановлен. Нас схватят.
И убьют.
Все, что у нас было – предложение Заша, и мне оно совершенно не нравилось.
Мы уложили Алексея на носилки и направились через лес вверх по насыпи. Паровоз тем временем въехал на платформу Ревды и остановился, оглушительно шипя. Мы шли, пока не оказались на расстоянии нескольких вагонов от путей.
– Вам придется бежать к поезду, – заметил Заш. – Сначала мы втащим Алексея и Джой, потом помогу тебе, Настя.
Я кивнула, с трудом сглотнув, когда мы опустили носилки с братом на землю.
Потом Заш пошел обратно, к платформе, собираясь рискнуть своей шеей. Я больше не чувствовала горечи в глубине души, когда размышляла обо всем, что сделал Заш, и о нашем разговоре с Алексеем.
Вместо картинки «Заш нажимает на курок» перед мысленным взором появилось то, как он держит мертвое тело Ивана и плачет. Он хотел спасти нас так же сильно, как и мы сами.
Возможно, я цеплялась за горькие чувства, потому что прощение Заша казалось предательством по отношению к семье. Как и чувство благодарности по отношению к нему, наслаждение его обществом. Я пока не была готова отпустить обиду, но что-то в душе понемногу смягчалось. Росла признательность за то, что он собирался достать билеты, рискуя быть узнанным.
Вспоминалось, как он стоял на коленях, прижимая к подбородку дуло пистолета. Должно быть, он действительно изменился. Помогать Алексею и мне – значит идти против солдатского долга. Против самой своей страны – по крайней мере в глазах большевиков.
Время тянулось медленно. Я долго смотрела вдоль линии деревьев после того, как Заш исчез за изгибом тропы. Поезда не было видно. Платформу тоже. Появилось чувство, что я ослепла, оглохла и нахожусь в опасности.
– Настя… – напугал меня тихий умоляющий голос Алексея. Джой бросилась к нему и лизнула в лицо.
– Что?
– Заклинание… – Его шепот едва перекрывал мягкое дыхание ветра. – Пожалуйста.
Я снова посмотрела на пути.
– Потерпи. Еще немного. – Я достала заклинание из рюкзака Заша. Он говорил, надо подождать первого гудка поезда. Но Алексей просит помощи, только если без нее было действительно никак.
Я взяла сложенный листок бумаги с заклинанием оцепенения. Брату придется постараться, чтобы мы смогли вместе погрузить его в поезд. Заклинанию нужно время, чтобы успокоить боль. В последний раз, когда я выжидала – по просьбе папы – того самого момента и не использовала магию, мою семью расстреляли.
Я развернула бумагу, кончиком пальца подцепила заклинание и прижала его к коже Алексея. Как и в прошлый раз, эффект оказался мгновенным. Напряженное тело брата расслабилось, и это легло бальзамом на мое сердце.
Не успел он выпрямиться, как раздался свисток поезда. Я вскочила на ноги. Значит ли это, что состав отъезжает? Где же Заш? Я глянула вниз, но над деревьями не поднималось ни облачка пара. Впрочем, скоро он должен появиться.
Мы должны быть готовы сесть в поезд, с Зашем или без него. Если его поймают… У меня перехватило горло. Мы не можем без него уехать. Бросить его на растерзание разъяренным большевикам. Осознание этого напугало меня.
– Где же Заш? – глубоко вздохнув, спросил Алексей.
– Скоро будет здесь. – Я подпрыгнула на цыпочках и выглянула из-за деревьев, вытянув шею так далеко, как только смогла. Впрочем, угол обзора шире не стал.
Поезд вновь засвистел, и теперь в небо вырвался столб пара.
– Где же он? – Брат поднялся на ноги, стремясь понять, насколько свободно может двигаться. – У тебя не получится самой поднять меня в вагон.
– Придется.
– Может быть, не стоит лезть на этот поезд? Подождем следующего.
– Юровский может быть совсем близко. Мы должны  воспользоваться этим шансом.
Но что, если Заш не успеет? Стоит ли ради него жертвовать безопасностью Алексея? В чем заключался мой долг?
Теперь я поняла.
Алексей. Мой долг – спасти брата.
– Ну же. Давай готовиться.
Я схватила все, что смогла, – тюки с едой и шинель. Носилки пришлось оставить. Без Заша они мне не помогут. И все же я молилась, чтобы он появился. Я не готова выживать в одиночку. К тому же нам нужны билеты на поезд.
Пыхтение локомотива затихло. Отдалилось. Затем приблизилось.
Мы подошли к опушке леса, готовые бежать. Алексей крепко обнял Джой. В тот самый момент, когда паровоз показался из-за дальнего поворота, Заш прорвался сквозь кусты.
– Спасибо, Господи! – ахнула я. – Где ты пропадал?
С трудом остановившись, он подхватил оставшиеся вещи.
– Билеты не продают, – выдохнул он. – И все равно нам придется влезть в поезд. Подкупим машиниста.
Поезд приближался. Пыхтел все громче. Заглушал звуки и даже мысли, пока голос Заша не прорезал воздух.
– Настя.
Я развернулась к нему. Он уже держал Алексея на руках. Его лицо казалось очень бледным.
– Юровский здесь.
Локомотив прополз мимо нас, и Заш сорвался с места. Я замерла, ошеломленная, пока вагон за вагоном проплывали мимо. Затем паника подхватила меня и заставила мчаться следом.
Юровский. Здесь. Он знает, где мы. Что толку теперь садиться в поезд? Он появится следом и задержит его. Пошлет за нами большевиков. Телеграфирует на следующую станцию. И что мы можем поделать?
Локомотив набирал скорость. Заш мчался параллельно сцепке между служебными вагонами. Алексей потянулся свободной рукой к поручню, и Заш, споткнувшись, забросил его на площадку. Я летела быстрее поезда, догоняя их, но знала, что надолго меня не хватит.
Добравшись до сцепки, я сбросила рюкзак с плеча и метнула Алексею. Джой жалась к вагону, пытаясь удержаться на ногах.
– Давай же! – услышала я крик Заша за спиной.
Я потянулась к подножке, но юбка запуталась вокруг коленей. Я подхватила ее и повторила попытку. Пальцы коснулись теплого металла. Алексей, прижимавшийся к закрытой двери, потянулся ко мне – жест помощи, не обещавший успеха. Он слишком слаб.
Второй рукой я все же вцепилась в его пальцы, а затем чьи-то ладони подтолкнули меня сзади. Поддержки хватило, чтобы я неуклюже приземлилась на толстые железки, сцеплявшие вагоны между собой. С трудом удержав равновесие, я развернулась и выхватила у Заша носилки. Его тело дрожало от напряжения, грудь тяжело вздымалась. И все же поезд медленно удалялся от него.
– Залезай! – воскликнула я.
Он потянулся к подножке, но не сумел уцепиться. Ухватившись сгибом локтя за железный поручень, я протянула свободную руку Зашу. Тело растягивалось настолько, что ребра завопили от острой боли. Он вцепился мне в предплечье, и я потащила. Плечо напрягалось, словно собираясь выскочить из сустава.
Заш прибавил скорость.
В воздухе раздался выстрел, затерявшийся в свисте поезда.
Заш упал как подкошенный.
Его тело откатилось в сторону. За нами ехали верхом два большевика, и еще четверо солдат просто бежали за поездом. Всадником с дымящимся пистолетом был Юровский.

31

Я не закричала. Не впала в панику.   Вместо этого погрузилась в ледяное спокойствие – мой новым спутник в том, что происходило вокруг. Резкая, почти болезненная ясность.
Юровский что-то крикнул своему товарищу-большевику и указал на поезд. Солдат рванулся к нам. Даже с такого расстояния я могла сказать, что он смотрел вперед – на локомотив. Собирался остановить поезд.
Я сдернула с места сложенные носилки, прислоненные у двери, и впилась дрожащими руками в длинные деревянные шесты. Откинулась назад, мешая всаднику меня рассмотреть, и напряженно вслушалась в стук копыт, едва слышный за пыхтением паровоза.
Едва конный солдат появился в поле зрения, я развернула шесты носилок по дуге.
Они столкнулись с его подбородком с громким хрясь , от чего все мое тело содрогнулось. Когда наездник свалился с лошади, я едва не выронила носилки. Лязгнул металл, подсказывая, что он неудачно ударился о колеса поезда. Меня замутило, но времени на обдумывание случившегося у меня не было.
Я сунула носилки в руки Алексея.
– Оставайся здесь! – После чего, как дикарка, перепрыгнула с поезда на лошадь. Приземлилась на живот поверх седла… и едва не умерла от острой боли, стрельнувшей в ребра. Прости, Вайра . Лошадь по-прежнему мчалась галопом, но уже не столь стремительно, как под пришпориванием неумолимых солдатских каблуков.
Я уселась в седло и развернула ее. Юровский и Заш виднелись вдалеке. Все случилось очень быстро. К седлу, упираясь в мое колено, был приторочен пистолет в кобуре.
Я пустила лошадь бешеным галопом в сторону Юровского, стараясь не смотреть на окровавленное тело ее предыдущего всадника. Мы мчались словно ковбои из американских кинофильмов.
Ветер сорвал шарф Вайры с моей головы.
Юровский остановился рядом с телом Заша. Тот, окруженный большевиками, с трудом поднялся на четвереньки на гравий рядом с рельсами. Юровский наклонился в седле и схватил его за волосы. Вскинул на меня пристальный взор. Я не стала медлить. Вместо этого вытащила пистолет и направила его в предплечье коменданта – в руку, державшую поводья. Глаза Юровского расширились.
Пусть на собственной шкуре поймет, каково это, когда ствол направлен на тебя.
Пусть его сердце глухо стучит от осознания того, что в него летит пуля.
Я плохо прицелилась, но все же нажала на курок. Большевики, окружавшие Заша, метнулись в стороны. Пуля попала в лошадь Юровского. Бедное животное. Конь поднялся на дыбы. Комендант попытался удержаться, но лошадь умерла еще до того, как ее копыта коснулись земли.
Она рухнула навзничь, придавив седока всем телом.
Заш с трудом поднялся на ноги, оставив на гравии кровавое пятно. Я обогнула его, посылая камешки из-под копыт в лица врагов. Протянула руку. Заш принял мою ладонь и едва не сбросил меня с лошади, пытаясь взгромоздиться позади.
Когда мы устроились, я направила коня в лес. Это помешает Юровскому и его солдатам стрелять в нас. Уворачиваясь от деревьев, мы помчались за поездом. Ветви хлестали меня по лицу, а в ушах грохотало. Наконец, оказавшись вне пределов досягаемости, мы выехали на открытое пространство и пустились в галоп. Добрались до хвоста поезда, миновали его и нашли промежуток между двумя вагонами. Там был Алексей. Он стоял, прислонившись к стене, вцепившись в носилки, и сжимал в руке пистолет Заша. В полной готовности сражаться.
Но никто за нами не гнался. Никто не мог  гнаться. Только не сейчас, когда лошадь Юровского мертва, а другая была подо мной.
Заш подтянулся, влез с лошади на подножку поезда и протянул мне руку. Я отрицательно покачала головой.
– Я еще немного покатаюсь на ней! – крикнула я. – Не дадим ей вернуться к Юровскому! – сунув руку в корсет, я выудила жемчужину, ту, от которой отказалась Вайра. – Подкупите машиниста, – протянула я бриллиант. – И скажите, что он заберет алмаз, если сумеет прорваться на следующую станцию!
– Не такая уж ты и кисейная барышня, – усмехнулся Заш, с трудом забирая у меня драгоценности. Кровь сочилась из раны в его левом предплечье. Помимо этого, он, казалось, был невредим. Они с Алексеем распахнули дверь и скрылись в вагоне.
А я помчалась. Дикая. Свободная. Неприрученная.

32

Лошадь быстро устала.   Прошло всего несколько минут рядом с поездом, и по краю седла выступил пот, а на удилах появилась пена. Она не смогла бы долго поддерживать такой темп. Но мне казалось, стоит спешиться, и она вернется к Юровскому.
Земля уходила под уклон, и я свернула подальше от путей, стремясь держаться тропы. Лес впереди становился все гуще, и я рисковала потерять поезд, если останусь верхом. Склон кончился, и я снова оказалась возле поезда. Одной рукой отстегнула уздечку. Затем потянула за подпругу седла. Расседлала все, что только смогла, не вылезая из седла.
Подвела скакуна к поезду и ухватилась за поручни. Тянуться придется дальше, чем казалось. Неплохо бы получить помощь Заша.
Нет. Смогу сама. «Ты не кисейная барышня ».
Отпустив поводья, я вцепилась в поручень обеими руками. Лошадь повернула в сторону от локомотива, и я оттолкнулась ногами от ее боков, стараясь попасть на перекрестье сцепки между вагонами. Удалось. Лошадь тут же замедлила галоп и нырнула под деревья, видно чтобы пощипать траву.
Удила выскользнули у нее изо рта, и она стряхнула с себя уздечку, прежде чем поворот скрыл ее из виду.
Я махнула рукой, поворачиваясь к двери. Ни Заш, ни Алексей не вышли ко мне, что показалось странным. Всем весом я навалилась на дверь, и ребра тут же напомнили мне о повреждениях, полученных при ударе о луку седла. Шипя, я снова попробовала открыть ее, и ручка наконец поддалась. Тогда-то я поняла, почему Заш не встречал меня.
Он сидел под дулом пистолета, загнанный в угол тремя рабочими. Алексей суровым щитом стоял между ними.
Мое появление привлекло всеобщее внимание. В товарном вагоне не оказалось сидений – только ящики с вещами и кое-какой разбросанный багаж. Один из вооруженных людей поднял пистолет и направил его на меня. Но после побега от Юровского я была не в том настроении, чтобы позволить себя запугать. И вскинула бровь:
– Здравствуйте, господа.
– Молчать! – рявкнул тот, что в меня целился. Поезд вибрировал, но я не могла понять, содрогнулась ли я? – Кто вы и кто эти люди?
Я выглядела как бродяжка – худая и оборванная из-за долгой дороги и скудного пайка. Бритая голова доверия не добавляла. Отстранившись от острой боли в ребрах, я изобразила озорную улыбку.
– Что бы вы предпочли: чтобы я больше не говорила ни слова или чтобы отвечала на ваши вопросы?
Мой «собеседник» изумленно уставился на остальных. Один из мужчин кивнул в знак согласия. Поэтому тот снова повернулся ко мне, хотя и опустил немного руку с пистолетом.
– Отвечать!
Пока он пребывал в нерешительности, я оценила ситуацию, призвав всю свою рассудительность. Эти люди были в обычной одежде и выглядели запуганными. Значит, не большевики. Они нацелили свои ружья в основном на Заша, который был одет как большевик. В Алексея, носившего остатки мундира цесаревича, никто пока не целился.
Они не враги. Они боятся, что враги – мы .
И наконец, самое лучшее правило – говорить правду всегда, кроме исключительных случаев. За правдой легче уследить. К тому же лжеца, неважно, насколько умелого, нередко можно подловить.
– Я – княжна Анастасия Николаевна Романова. А это, – я указала на Алексея, – мой брат, царевич Алексей Николаевич Романов. Красная армия держала нас в заключении в доме Ипатьева в Екатеринбурге. Два дня назад «красный» комендант Яков Юровский без суда и следствия казнил, – я с трудом подавила внезапную дрожь в голосе, – нашу семью. Мы единственные, кто выжил.
Реакция на мой ответ была такой, на какую я и рассчитывала. Отвисшие челюсти. Широко раскрытые глаза. И наконец опущенные пистолеты.
– Что насчет него? – Один из мужчин ткнул стволом в сторону Заша.
Голова нашего солдата поникла. Я перевела дыхание.
– Он был охранником в Ипатьевском доме, помог нам бежать и продолжает помогать.
Заш вскинул голову, в его глазах светилась надежда. В позе появилось облегчение.
– Он одет как большевик, – заметил один из мужчин.
– И это радует. Он гораздо меньше бросается в глаза, чем мы. – Я сложила руки на груди. – У вас есть еще вопросы, или я могу перевязать ему руку?
Мужчины опустили оружие и отступили достаточно далеко, чтобы я могла подойти к Зашу. Он выглядел озадаченным, но плохо с ним не обращались. Пуля Юровского разорвала рубашку и вспорола кожу. Мне пришлось оторвать остаток рукава и использовать его в качестве бинта. Я пыталась действовать спокойно, расслабленно, понимая, что трое мужчин пристально за нами наблюдают. Алексей просто наблюдал, в любой момент готовый нас защитить.
– Вы говорили правду, – сказал один из мужчин Алексею.
Брат вздернул подбородок.
– Я не лгу своему народу.
Столь смелого заявления из уст тринадцатилетнего мальчика оказалось достаточно, чтобы разрядить обстановку. Мужчины уселись на ящики. Только после этого сел и Алексей. Хорошо, что мы наложили на него заклинание оцепенения, иначе вряд ли кто-нибудь стал бы его слушать.
– Так кто же вы? Часть Белой армии, я полагаю? – Алексей сидел прямо, но без напряжения. Как истинный солдат. Как вожак.
Два наших собеседника, более спокойных, подчинялись тому, кто направил на меня оружие. Последний, кажется, был у них главным.
– Костя. Да, мы с белыми.
Я завязала импровизированный бинт на руке Заша.
– Спасибо, – тихонько шепнул он. Я кивнула и разгладила складку на повязке. Потом села на пол рядом с ним.
Алексей расспрашивал мужчин. Он умело обращался со словами и заставлял собеседников чувствовать себя комфортно. Я никогда не видела его с этой стороны. С тех пор как он присоединился к папе в поездках к войскам, я всегда представляла его сидящим и наблюдающим. Но не одним из тех солдат. Не командиром. Никогда бы не подумала, что у него появится такая возможность. Но вот – он был здесь, руководил незнакомцами и беседой так, словно был царем.
– Мы уже несколько дней прячемся в этом вагоне, – рассказывал Костя. – Пытаемся попасть в Пермь. Красная армия охотится на мастеров заклинаний и убивает. Наша миссия – найти их и убедить присоединиться к нам.
– Вы вкладываете серьезные силы в горстку людей, – заметил Алексей. – А что, если они откажутся присоединиться? Каковы планы Белой армии? Кто ваш командующий?
Костя пожал плечами.
– На самом деле у нас нет офицера.
– Должен быть, – вмешалась я. – Вы ведь из Екатеринбурга, не так ли? – Костя кивнул. – Где же ваш офицер? Он прислал нам план спасения, но записку перехватили большевики. Какое-то время он находился на связи с сестрами-монахинями.
Костя переводил взгляд с Алексея на меня и обратно.
– Если большевики перехватили его письмо, они, скорее всего, убили его. Мы провели в Екатеринбурге не так много времени, чтобы узнать этого офицера.
– Так… где же Белая армия?
– В Екатеринбург направили нашу дивизию. Мы имитировали нападение, чтобы бойцы Красной армии рассеялись. Затем мы разделились, чтобы отыскать мастеров заклинаний.
Значит, Белая армия и не собиралась нас спасать. Ее не было в Екатеринбурге.
– Основная масса «белых» находится на западе, – добавил Костя. – Но нам никто не отдает приказов. – Он кивнул на своих друзей. – Мы пришли, чтобы найти оставшихся мастеров заклинаний и убедить их сражаться вместе с нами против большевиков.
Заш поежился под пристальными взглядами двух других мужчин.
– Мы тоже едем на запад, – поделился Алексей. – Ищем Василия Дочкина, самого искусного мастера заклинаний в России.
Костя недоверчиво рассмеялся.
– Как его можно отыскать? Он неприкосновенен, как и члены царской династии.
Алексей поднялся на ноги и положил руку Косте на плечо.
– Я – царская особа, и все же вы ко мне прикасаетесь.
Костя крепко сжал губы, и благоговейный трепет отразился на его лице.
– Я – царевич. У меня есть способ найти Дочкина, и когда я это сделаю, верну его или его власть обратно в Белую армию и вступлю в бой.
– Как наш вождь? – усмехнулся один человек.
– Как наш царь? – спросил другой с надеждой в голосе.
– Как ваш однополчанин, – откликнулся Алексей. – Царская династия отреклась от трона. Я намерен сражаться рядом с теми, кто хочет восстановить традиционную Россию, противостоять действиям Ленина и Красной армии. Народ определится со своим монархом.
В его взгляде сияла сталь, а во взорах трех белых – восхищение. Я преисполнилась гордости за своего маленького братишку, но в глубине души зародилась тень беспокойства. Что произойдет, когда закончится действие заклинания оцепенения? Мы должны доставить его к Дочкину, но не можем позволить этим людям узнать, почему.
– Что мы намерены делать на следующей станции? – поинтересовалась я. Понятно, что Костя и его люди не позволили Зашу и Алексею ни подкупить машиниста, ни даже добраться до него. – Там уже может ждать Юровский. Это подвергает опасности всех нас.
Заш весь напрягся.
– Нельзя дать поезду остановиться. Если Юровский отыщет лошадь или автомобиль, то появится на станции. А если нет – наверняка пошлет телеграмму. На этот раз от него не ускользнуть, Настя.
Я молча кивнула. Разум мой лихорадочно искал решения, но я их не озвучивала. Ждала реакции Алексея. Его мозги работали так же быстро, как и мои, хоть рана в голове и заставила его чувствовать себя вялым. Ему необходима любая возможность руководить, пока он на это способен.
Трое «белых» ждали ответа Алексея. Заш открыл рот, потом поймал мой взгляд и снова закрыл.
– Придется иметь дело непосредственно с машинистом, – наконец сказал Алексей.
Костя щелкнул пальцами.
– У нас четыре пистолета – вполне достаточно, чтобы угрожать ему и другим машинистам.
– Сначала мы попросим  его. – Брат сложил руки на груди. – Если не сработает, предложим компенсацию. Настя?
– Конечно. – Я осторожно вытащила жемчужное ожерелье и протянула ему. Заш также передал две безделушки, полученные от меня до этого.
– Если и это не поможет, мы прибегнем к силе и угрозам. Но не убьем человека, разве что в целях самозащиты. Он – гражданин России.
– А как же остальные пассажиры? – задал вопрос Заш. – Они заметят, если мы промчимся мимо станции – особенно те, кому нужно выходить.
Алексей не колебался.
– Хорошо, что ты спросил, Заш.

⁂

– Все на выход! – крик Заша прорвался сквозь закрытые двери остановившегося поезда. Алексей и двое белых заставили машиниста остановить локомотив в нескольких километрах от первой станции. Заш ворвался в вагон, находясь в убедительной роли большевика. Голова высоко поднята, шинель застегнута, команды разносятся эхом, безжалостно пронзая слух каждого пассажира.
Ни один не колебался.
– Поезд обыскать! – рявкнул он. – Пассажиры и багаж – наружу!
Костя не слишком грубо выбросил чемоданы и сундуки из багажного отделения. Меньше всего нам нужны были рассерженные люди. Я пряталась, поскольку не могла слиться с толпой. Но прислушивалась. Напористость Заша меня немного напугала. Никогда не доводилось слышать, чтобы он кричал.
Он хорошо сыграл свою роль.
Как только пассажиры и багаж были сняты с поезда, паровоз снова тронулся. Люди в замешательстве смотрели друг на друга, пока мимо них медленно проезжал вагон за вагоном. Но никто не пытался вернуться в поезд. Через несколько минут мы уехали, оставив их наедине с грудами барахла. До станции оставалось пару километров.
Не знаю, что побудило машиниста подчиниться – голос чести, подкуп или угрозы. Все, что имело значение – он согласился. Мы мчались в Москву.

33

Мы с Зашем были одни   – совершенно одни – в пассажирском вагоне.
Алексей и белые солдаты вместе с машинистом и кочегарами ехали в начале поезда. В вагонах не было ничего похожего на свободные, открытые и просторные купе императорского поезда. Здесь стояли простые скамьи, к слову, с удобными спинками. Пассажирам приходилось сидеть лицом друг к другу. Пока мы были в вагоне вдвоем, помещение казалось просторным. Но я с трудом представляла, каково это – если все места заняты.
Заш устроился на сиденье напротив меня. Раненую руку он крепко прижимал к животу. Боюсь, ему было больно, но он старался это скрыть. Однако я не собиралась позволять ему помешать мне сделать то, что должна.
– Можно тебя кое о чем спросить, Заш?
– Давай, – проворчал он, меняя позу, чтобы еще немного согнуть руку.
– Почему ты присоединился к большевикам?
Когда мы встретились впервые, он показался мне искренне преданным солдатом, ненавидевшим меня и мою семью. Заш говорил Алексею, что стал большевиком, стремясь обеспечить Вайру. Но это вовсе не объясняло его изначальной неприязни к моим родным. С тех пор многое изменилось. Но мне хотелось понять, откуда истоки его намерений и действий.
Он порывисто вздохнул, искоса взглянул на меня, словно оценивая, насколько сильно может показать свою уязвимость. Единственным чувством, которое я испытывала к Зашу в тот момент, было любопытство. Благословенное облегчение – не ощущать внутри гула ненависти.
– Все, кажется, связано воедино. Я не знаю, с чего начать.
Я ждала, позволяя ему просеять воспоминания, вероятно, столь же болезненные, как и мои. Вина за устроенную Юровским резню.
– Мои родители умерли, когда я был малышом – мама от брюшного тифа, а папа несколько недель спустя, его затоптали олени. Наше племя тогда сгоняло их в стадо на отёл.
Такие происшествия случались часто. Моя бабушка – Вайра – взяла меня к себе. Но у нее не было средств к существованию. Она занялась магией, а я собирал необходимые ей ингредиенты и припасы. Особенно хорошо ей удавались исцеляющие заклинания, впрочем, ты сама видела. Когда началась революция, мы переехали в город, чтобы не привлекать внимания к своему племени. Родичи ушли, и мы пока не можем заняться их поисками.
Я выросла в путешествиях, обожала леса и поля. Мне казалось, что Зашу пришлось непросто. Сменить дикие природные просторы на тесные городские улочки… Для меня это было бы тяжело.
– К тому времени я уже знал о беспорядках в Санкт-Петербурге. – Он взглянул на меня, словно извиняясь.
– Распутин, – вставила я.
– Люди боялись магов из-за него. Они обвиняли царя.
– Папа ни в чем не виноват, – вмешалась я, твердо решив беречь память о нем.
Заш пожал плечами.
– Я не верю ни в чью вину. Но когда Распутина убили и твой отец отрекся от престола, я обвинил его. Все изменилось. Бабушка лишилась заработка. Только представь, мы утратили все свои страстные увлечения из-за решения кого-то, обладающего большей властью, чем мы.
– Мне не нужно воображать, – мягко откликнулась я. – Свобода, жизнь, родной дом – все это у нас отняли.
– Пожалуй, ты права, – поморщился он.
– Продолжай. – Я чувствовала, к чему идет его история, но хотела услышать ее из его уст, пока он готов со мной поделиться.
– Меня практически вынудили к службе в армии. У бабушки не было других доходов. Красная армия все разрасталась, и если бы я не выбрал нужную сторону, меня могли расстрелять. Потому я и пришел к большевикам. Они обещали продукты. Свободу. Мне хорошо платили, и я мог позаботиться о бабушке. Чем более «своим» я становился среди большевиков, тем меньше риска оставалось, что бабушку Вайру заподозрят в колдовстве. Уговаривая себя, что стал большевиком из-за убеждений, я оберегал ее. Только начав охранять твою семью, я начал видеть… видеть вещи по-другому.
Я склонилась к нему.
– Я рада, что так случилось.
Он потянулся, чтобы взять меня за руку, но внезапно болезненно застонал и свернулся калачиком. Я подалась вперед.
– Заш, ты в порядке?
Он стоял, согнувшись пополам и судорожно сжимая кулаки.
– Рука болит? – всего лишь царапина, даже кровь сквозь повязку не просачивается. Может ли рана оказаться более серьезной?
– Что-то другое. Словно все внутри разрывается на части.
– Может, колики? – однажды я чувствовала то же, катаясь в лодке. Кошмарные ощущения.
– Нет. – Даже это слово далось ему с трудом.
Чем я могу помочь? Лекарств нет. Разговор, казалось, последнее, что может немного отвлечь.
– Думаю… может, это чары Дочкина? – С трудом подняв голову, Заш взглянул на меня.
– Но мы не применяли к тебе никаких заклинаний. Если только… магия Дочкина что-то сделала с тобой, вырвавшись на свободу и помчавшись к западу? – Сполох заклинания полетел ему прямо в лицо. – Как думаешь, может быть, твои ощущения подсказывают, что мы идем в неверном направлении?
– Даже не знаю, Настя.
Я достала матрешку из-под рубашки. Активное заклинание осталось только в крошечной сердцевине. Последняя игрушка, такая маленькая, что я даже не была уверена, сможет ли она открыться. Я достала ее из деревянной скорлупки размером с крупную фасолину. Магическая безделушка едва заметно мерцала в лучах света, проникавших через окно. Но шва не появилось. Никакие слова не выбрались наружу.
Последнее заклинание, которое у меня оставалось. Может быть, чем ближе мы подходим к Дочкину, тем ярче оно светится?
Алексей вернулся в наш вагон без сопровождения, весь покрытый грязью.
– Костя и его спутники остановят локомотив под Пермью, чтобы найти мастера заклинаний. После этого мы сами по себе.
Он опустился на сиденье и прислонился к подлокотнику. И тут заметил Заша.
– Что случилось?
Тот покачал головой, и я объяснила брату, что произошло.
Алексей, казалось, очнулся достаточно, чтобы услышать.
– Мне жаль. Возможно, тебе поможет отдых.
Я протянула Алексею скомканное пальто, и он вышел. Отдых Заша не спасет.
– Неужели ничего нельзя сделать? – Я всегда чувствовала себя такой беспомощной, наблюдая за страданиями людей и не зная, чем им помочь.
– Возможно, это звучит безумно, но думаю, что поможет переход в хвост поезда.
Я посмотрела на него.
– И правда, звучит немного странно. – С трудом поднявшись, я продолжила: – Но если ты думаешь, что поможет, тогда пойдем.
Заш поднялся на ноги, прижав здоровую руку к животу. Полусогнувшись, он подошел к концу вагона. Я распахнула дверь, и он достаточно ловко сумел пересечь сцепку. До хвоста поезда оставалось всего четыре вагона. Стоило добраться до последнего, как Заш опустился на чем-то забитый мешок и выдохнул:
– Стало немного легче.
– Значит, боль связана с нашим маршрутом. – У меня оборвалось сердце. – Это заклинание Дочкина. Должно быть, мы направляемся не в ту сторону.
– Если так, то почему ощущения проявились только сейчас? Где они были раньше?
– Может, сначала мы шли куда нужно, а уже в поезде поехали не туда? – Я сравнительно немного работала с заклинаниями, не говоря уже о таких мощных и сложных, как у Дочкина. – Я не знаю, Заш.
– Я тоже.
Мы молча сидели, покачиваясь в ритме поезда. Я рассматривала бывшего большевика. Ненависть и горечь кипели под поверхностью сознания, желая получить высвобождение. Надо постараться не обращать на них внимания. Может быть, начинаю прощать его? Я еще не знала, как это сделать. Никогда раньше мне не приходилось так усердствовать, как сейчас.
– Заш… расскажи мне о ночи казни. – Вопрос мягко слетел с губ, но какая-то часть меня пыталась не дать ему вырваться.
Он поднял голову, и я выдержала его взгляд. Мне нужно знать, почему Заш принял такое решение. Он и раньше пытался объяснить, но я не слушала. Сейчас… я постараюсь как могу.
– Когда Юровский избавлялся от солдат, служивших под началом Авдеева, он спросил меня, смогу ли я расстрелять одного из пленных. – Он сцепил ладони. – Я ответил, что сделаю это без колебаний. Поэтому он позволил мне остаться.
– Потому что ты хотел остаться…
– Потому что я хотел остаться. И дал ему правильный с его точки зрения ответ. Я не думал, что он действительно совершит… это. Авдеев никогда не получал приказов, имеющих отношение к казни. По крайней мере мы об этом не знали. Но через несколько дней Юровский начал собирать расстрельную команду. Он приказал взять оружие и каждому выбрать свою цель… жертву.
– Почему ты согласился? – Мое сердце пропустило удар, а голос завибрировал от боли. – Почему не стал протестовать? Не сказал «нет»? – Трусость – вот то, что я ненавидела больше всего. Слабость духа, заставившая его стать соучастником казни. Слабоволие, принудившее подчиниться воле Юровского.
– Солдат, которые отказались – а их было несколько, – заперли в сарае. – Он до боли, до хруста сцепил пальцы. – Как думаешь, зачем? Может быть, их к тому времени расстреляли.
– Достойная смерть, – выдохнула я.
– Согласен. – Он опустил глаза, и нам обоим удалось перевести дыхание. – Но я не мог пойти на такое, Настя. Не знаю, насколько для тебя это важно, но я тогда думал о тебе и твоей семье, о том, что вас построят в шеренгу и расстреляют без предупреждения. Я представлял, что тебе приходится смотреть в равнодушные лица большевиков, которым плевать на твою жизнь. И… я хотел сам это сделать. Хотел быть рядом с тобой.
Заш опустил лицо в ладони, и я едва расслышала:
– Ты говорила мне, что не хочешь умирать в одиночестве. Я подумал, что если тебя собираются убить, то, может, получить пулю от друга будет легче… От кого-то, кто не испытывает ненависти или ярости. – Он покачал головой. – Теперь, рассказывая, я понимаю, это бессмысленно. То были глупые, дурацкие сентиментальные планы. Но в тот день события происходили очень быстро, я боялся за наши с тобой жизни… Все это имело значение. Наверное, я сам  хотел бы умереть именно так.
– В этом есть смысл, Заш. – Его рассказ немного утешил меня. Не настолько, чтобы стереть всю боль, но достаточно, чтобы избавить от попыток понять.
По крайней мере теперь я знаю, что Заш принял участие в казни не из желания увидеть нас мертвыми.
– Я выпустил единственную пулю, Настя. В тот момент раскололась моя душа.
– Я знаю, что тебе поможет, Заш… и я постараюсь. Постараюсь простить тебя.
А если даже не получится, я собираюсь потребовать у Дочкина заклинание. То, которое вернет нас в прошлое и позволит Зашу выбрать другой путь.
На его лице появилось страдальческое выражение. Легкое недоверие.
– …Настя, это гораздо больше, чем я когда-либо мог просить.
Я слабо улыбнулась, признавая, что мы оба сломлены, и впереди у бывшей княжны и бывшего большевика – новая жизнь, страшная, опасная и полная тьмы. Но и в ней все еще есть свет. Просто мы только учимся его находить.

⁂

Нас всех сморил сон, увлекая сквозь ночь и рассвет. Внезапно заскрипели тормоза поезда. Я рывком выбралась из кипы мешков. Заш свернулся клубочком на мешковине напротив меня. Не уверена, спал ли он. Но когда вскинул голову, мне показалось, что нет.
– Добрались до Перми. – Я заставила себя подняться на ноги.
Заш последовал моему примеру и глубоко вздохнул.
– Настя, становится лучше.
– Отлично! Тебе просто нужно было поспать!
– Нет. Я не спал. Я имею в виду, что боль – это разрывающее чувство – утихает, когда мы замедляемся.
Кажется, его это не радовало, и меня тоже. Если боль Заша вызвана  заклинанием Дочкина, значит, мы едем не в ту сторону.
До возвращения мучительной агонии Алексея оставались считаные часы, а до того, как мы найдем Дочкина, могут пройти дни.
Поезд остановился, и Заш, спотыкаясь, выбрался из вагона. Я присоединилась к нему. На мгновение солдат вздохнул с облегчением, а затем пошел прочь от поезда – туда, откуда мы прибыли. Прошагал около минуты, остановился, затем повернул перпендикулярно поезду и вошел в лес справа от путей.
– Что ты делаешь? – окликнула я, едва он вернулся.
Заш протопал по тропинке за деревьями.
– Выясняю, в каком направлении больнее всего. – Завершив эксперимент, он вернулся ко мне.
– Что скажешь?
– На востоке, – поджав губы, мрачно ответил Заш. – Дочкин, должно быть, живет гораздо ближе к Екатеринбургу, чем мы думали. Возможно, мы уже миновали его деревню.
Бешеная гонка. Опасности, подкупы и побеги… впустую потраченные силы.
– Значит, нам придется вернуться к Юровскому.
– Может, и к лучшему. Меньше всего он ожидает, что мы развернемся и отправимся обратно тем же путем, каким уходили.
У меня поднялось настроение.
– Ты совершенно прав. Давай найдем Алексея.
Прежде чем делиться планами с братом, мы попрощались с белыми.
Они отправились в Пермь, на поиски мастера заклинаний. Будет ли пермский маг таким же, как Вайра? Не желающим выбрать ни одну из противоборствующих сторон?
Как только они ушли, мы пустились в долгие объяснения, делясь своими выводами с Алексеем. В конце концов он согласился, что мы должны вернуться.
– Похоже, придется идти пешком. Машинист еще долго не сможет отправить поезд задним ходом – это требует сложной наладки. – Он покачнулся на ногах.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.
– Пустым. Мне кажется, что я потратил последние силы на Костю и остальных. Но то, что я не чувствую боли, не означает, что мое тело не ощущает усталости.
Все тот же практичный, ясно мыслящий Алексей.
– Мы доставим тебя к Дочкину. – Стиснув зубы, я забралась обратно в вагон. – Давайте заберем вещи. Нельзя терять ни минуты.
Пока мы выбрасывали пожитки, ссаживали Джой на землю и готовились к походу, в голове пульсировала одна мысль: «Скоро». Скоро все это закончится. Это несчастье продлится недолго.  Мы найдем Дочкина, он исцелит брата, отменит казнь, и боль пройдет.
Алексей уладил все с машинистом, и мы ушли.
– Он тоже думает, что мы едем в Пермь. Значит, даже если Юровский его допросит, верных сведений он не получит.
– Молодец, Алексей.
Он поплотнее закутался в шинель, хотя мы шли под палящим солнцем.
– Будем надеяться, что белые найдут своего мастера заклинаний и уберутся оттуда до того, как Юровский начнет поиски.
Мы снова двинулись вслед за Зашем. Доверяя ему наши жизни, сердца и будущее. Только теперь меня это не столь сильно пугало. Мы уже достаточно натерпелись, и я верила – он на нашей стороне… и не хотела его терять.
Если Дочкин отменит нашу казнь, Заш изменится? Неужели он забудет все, через что мы прошли? Что, если он снова примкнет к большевикам? Но как я смогу допустить смерть моей семьи? Как жить дальше с пониманием, что могла бы их спасти? Поиск Дочкина – мое избавление, то, что я должна сделать как можно скорее.
Мы вошли в лесную чащу – в тень, укрытие, шагая медленно и тихо. Каждые несколько минут Заш сворачивал в ту или иную сторону, чтобы проверить свою реакцию на заклинание. Он держал курс строго на восток. Мне не нравилось возвращаться в Сибирь. Здесь все было связано только с нашим пленением… и смертью.
Но, по крайней мере, теперь мы находились под открытым небом. Каждый шаг нес с собой дыхание свободы – презрение к выбеленной обувной коробке, которой был Ипатьевский дом. Мы снова на природе – там же, где провели большую часть детства. Хотя Сибирь считалась достаточно суровым местом в лане климата, природа и здесь была великолепна.
Так что я бы не отказалась даже поселиться в этой глуши.
Солнце висело над горизонтом, пробиваясь между ветвями. Алексей споткнулся, ухватился за ствол дерева и хлопнул себя ладонью по голове.
– Надеюсь, мы уже недалеко, – простонал он.
– Ты что-нибудь чувствуешь, Заш? – спросила я.
Он покачал головой.
– Только одно: с каждым шагом на восток мне становится легче.
Вскоре мы снова развернули носилки, чтобы дать Алексею отдохнуть.
– Это вовсе не унизительно, – заметил он, закрыв глаза, едва мы подняли носилки.
– С нами ты и не должен ощущать унижение. – Я забросила деревянные поручни на свои плечи, и старые синяки напомнили, что неплохо бы подложить под них оленью шкуру. – Если бы мы вот так несли тебя через толпу прелестных молодых девушек…
– Тогда я нашел бы ту, которая не смеялась бы надо мной, и сделал бы ее своей царицей, – откликнулся Алексей.
Я хихикнула.
– И это все, что нужно, чтобы добиться от тебя предложения?
– А еще настоящее пирожное. Возможно, за него я также предложу кольцо.
Заш безмятежно кивнул.
– Никто не способен отказаться от хорошо приготовленной выпечки. Пусть тебе приснятся девушки с корзинами, полными ватрушек.
– А какая девушка могла бы завоевать твое  расположение, Заш? – полюбопытствовал Алексей с усмешкой в голосе. У меня перехватило горло. Братишка, ты маленький шпион! Я ущипнула бы его за ногу, если бы она не болела целую неделю.
– О, я очень  разборчив, – ответил Заш.
– Как твой бывший царевич, я требую честного ответа.
– Конечно, Ваше Императорское Высочество.
Если бы кто-нибудь спросил меня в тот момент, интересен ли мне его ответ, я бы солгала, сказав «вовсе нет». Но если честно, я едва дышала, ожидая слов Заша. Знала, что чувствовала к нему в Ипатьевском доме. Даже сейчас, пока я еще не сумела простить его за содеянное, при взгляде на него мой пульс начинал скакать быстрее, чем лошадь Юровского. Так же, как и в тот момент, когда Заш говорил о своем раскаянии или о причинах, побудивших его подчиниться приказу коменданта.
Заш перехватил носилки поудобнее.
– Меня привлекают лишь бывшие княжны. Особенно лысые.
Алексей фыркнул. Мое лицо горело. Когда я наконец подняла глаза, брат приподнялся на локтях, чтобы встретиться со мной взглядом… и вскинуть брови.
Приятно было видеть, как у Заша покраснели уши.
После долгого, неловкого молчания, шелеста листьев и затрудненного дыхания Алексей снова лег, сложил руки на груди и произнес:
– Благословляю тебя, подданный.

34

Скоро Заш объявил привал.   Он спал меньше всех, так что я его не винила. У меня болели ноги и плечи. С каждым шагом нести Алексея становилось все тяжелее, и я с удовольствием опустила носилки.
Заш развернул две шинели и уложил их рядом друг с другом. Алексей заполз на одну из них, еще не готовый к тому, чтобы его перенесли. Я подтолкнула второй сверток к Зашу.
– Тебе сон нужен больше, чем мне.
– Вовсе нет. – Он лег на носилки, подложив под себя большевистскую шинель, как подушку.
Я пнула его ногой.
– Лысой бывшей княжне гораздо больше понравится, если ты возьмешь плотную шинель.
– Как бы это ни было заманчиво… – Заш широко зевнул. – Уже слишком поздно. Я уже… уплываю… прочь… – Он громко захрапел, и я отвернулась, пытаясь заглушить смех.
– Швыбзик, – пробормотала я.
Второе всхрапывание сотрясло ветви вокруг. Настолько фальшиво, насколько только может звучать храпение. Но постепенно нарочитые звуки утихли, превращаясь в тяжелое дыхание с легкими всхрапами. Вышел из игры.
Алексей тоже соскользнул в страну сновидений. Как и Джой.
Небо украшало северное сияние, цепляясь острыми коготками за горизонт, не желая опуститься и дать нашим глазам отдых во тьме. Но мы слишком устали, чтобы позволить ему победить.
Я осталась в одиночестве.
Поэтому достала матрешку с последним заклинанием.
Маленький сердечник игрушки сиял в моей ладони, мерцая золотом и пурпуром, пульсируя магией. В прошлый раз он светился не так ярко. Должно быть, мы приближаемся к Дочкину.
Я повертела его в руках. Никакого шва. Ни слова заклинания. Просто светится и пульсирует. Казалось, заклинание может появиться в любой момент. Откуда-то я знала, что его – нового сгустка магии – нам не хватает. В нем, наверное, заключается название города, в котором живет маг… или точное направление нашего пути. Или дорога к месту встречи с ним.
Я откинулась на импровизированную постель. Джой дремала у моих ног. Игрушка лежала в ладонях, и я покачивала ее над головой, пока мерцающий свет не слился с сиянием проглядывающих сквозь листву и ветви звезд. Пока его блистание не превратилось в колыбельную и я не задремала.
Казалось, только я уснула, как Джой предупреждающе взлаяла низким гортанным голосом. Я резко вскочила, моргая в темноте. Тьма не была абсолютной. Северное сияние мерцало, то скрываясь за горизонтом, то появляясь вновь, бледное и холодное.
Никто из нас не стоял в карауле! Мы об этом и не вспомнили.
Заш уже вскочил на ноги. Может быть, Джой отреагировала на него? Но нет, он выглядел таким же испуганным и взъерошенным, как и я. Алексей не пошевелился. Если честно… я даже не была уверена в том, что он дышит.
Я бросилась к брату.
– Заш! Алексей не…
– Настя, – прошипел Заш. – Здесь кто-то есть.
– Алексей не дышит! – Мы одновременно посмотрели друг на друга. Он повернулся к Алексею, а я насторожилась.
Брат слабо застонал. Я с облегчением выдохнула. Его грудь едва двигалась, но он пока был жив. Оцепенение прошло, и я, наконец, рассмотрела, насколько распухла его голова. Лоб выдавался вперед подобно полке, кожа вокруг глаз пожелтела и покрылась синяками.
Он умирает.
Шорох листьев прервал напряженную тишину. Лай Джой усилился. Заш выхватил пистолет, но тут раздался выстрел, оружие вылетело из его руки, а сам он упал.
Глаза Алексея распахнулись, налитые кровью от боли. Он попытался приподняться на локте, но поморщился.
– Что … происходит?
Я попыталась приподнять его. Нам нужно бежать!
– Я не…
– У тебя слишком легко все получилось, солдат. – Из-за дерева вышел Юровский. Теперь это не был опрятный, ухоженный мужчина. Темные волосы были взъерошены, в них запуталась листва. Он походил на дикого зверя. Щеки были испачканы грязью, а мундир испещрен дырами, словно его, спящего, погрызли лесные обитатели.
Вокруг нас, за деревьями, раздавались шаги невидимых преследователей. Он привел с собой большевиков. Я взглянула на Заша. Помог ли он Юровскому?
– Не понимаю, о чем ты. – Заш махнул рукой за спину, давая мне знак бежать. Но как я могу оставить Алексея, лежащего здесь, такого беспомощного? А безоружого Заша?
– Вы попались. – Юровский покрутил пистолет на пальце.
Глаза Заша медленно закрылись.
– Заклинание во мне… твое. На железнодорожном вокзале Ревды.
– Привязь. Боюсь, это последнее заклинание, которое сделала твоя дорогая бабушка.
Заш побледнел и вцепился в дерево. Я потянулась к вороту за матрешкой, но Юровский наставил на меня пистолет.
– Ах, ах, ах. Ты передашь заклинания мне, или я всажу пулю в тело этого мальчишки.
Этот мальчишка.  Алексей. Царевич России. Я встала между братом и Юровским, но комендант только рассмеялся.
– По твоему лицу заметно: ты понимаешь, я здесь не один.
Клац, клац, клац  других пистолетов позади нас, вокруг нас, погрузил мои надежды в глубокую тьму. Господи, что же нам делать ?
– Отдай матрешку.
Я покачала головой еще до того, как прозвучал приказ. Я отказалась бы от любого заклинания, которое он хотел, лишь бы обезопасить Алексея. Но эта магия – единственный способ исцелить брата. Даже если я сдамся, Юровский убьет нас.
– Я не стану просить дважды. – Комендант шагнул влево и выстрелил. Алексей дернулся и замер.
Я закричала. Юровский снова выстрелил ему в живот.
Я закрыла брата собой.
– Нет! Нет, нет, нет! 
– Отдай мне матрешку! – закричал Юровский, размахивая пистолетом.
Я была слишком занята, пытаясь остановить кровотечение из отверстий от пуль в животе Алексея, чтобы волноваться, выстрелит ли комендант мне в спину.
– Алексей! Алексей ! – Я мечтала упасть. Отключиться. Но за паникой, захлестнувшей все мое существо, таилась спокойная логика, так часто направлявшая мою жизнь. Мысли пронеслись в мозгу стремительно, но упорядоченно, словно остановилось время.
Единственный выход – добраться до Дочкина. И единственный способ сделать это – воспользоваться крошечной сияющей матрешкой, которую я уронила. Она лежала, наполовину скрытая листьями, возле уха Алексея, и звала меня. Романова. Романова. Романова. 
Шва по-прежнему не было. Слово не появилось. Но наконец наступила ясность.
Я медленно протянула окровавленную руку к гладкой игрушке и обхватила ее пальцами, словно хватаясь за последнюю надежду.
– Отдай ему игрушку, Настя. – Голос Заша пронизал лесную тьму, принося с собой холодную тишину.
– Н… Нет… – стонал Алексей рядом со мной, укрытый окровавленным одеялом.
Я еще крепче сжала матрешку. Так вот оно что. Вернулся Юровский – главный претендент на верность Заша. И Заш выбрал именно его. Снова.
Мы всегда будем по разные стороны.
– Отдай ему! – заорал Заш.
– Нет! – Я свернулась калачиком, склонившись над телом Алексея. Укрытая собственной тенью, сунула маленькую игрушку в рот. На вкус она оказалась металлической и соленой от крови. Еще чувствовался… яркий огонь магии. Подавив тошноту, я заставила себя проглотить ее. Фигурка помчалась вниз, оставив на моем языке заклинание.
Юровский взвел курок пистолета, но Заш шагнул ко мне и отвел мои руки.
– Отдай ему, или тебя застрелят!
Неужели он не понимает, что Юровский все равно нас убьет?
Но тут Заш выхватил из моего рукава большую матрешку – пустую оболочку от последнего заклинания – и швырнул ее в сторону Юровского. В шуме, издаваемом бросившимся за ней комендантом, Заш прошептал:
– Пора.
Он не предавал меня. Он воспользовался предлогом, чтобы приблизиться ко мне. Вцепиться в мои пальцы, когда я использую новое заклинание. Что бы оно ни сотворило, это случится с нами всеми.
Он взял меня за левую руку, а я вцепилась в Алексея правой. Но Джой все еще стояла на страже над головой Алексея, а свободных рук у меня не осталось.
– Заш, – выдохнула я, – Джой.
К этому моменту Юровский уже вскрыл игрушечную оболочку и обнаружил, что она пуста.
– Не так быстро, – проворчал он.
Заш схватил Джой за ухо как раз в тот момент, когда Юровский рванулся вперед.
Раздались выстрелы, и боль взорвалась в моей шее.
Обливаясь кровью брата, я выкрикнула последнее заклинание.
Имя.
– Дочкин !

35

Мир вокруг нас растворился.  
Мы падали. Парили. Я кружилась в темноте, и все, что могла – вцепиться в Алексея и Заша. Сначала я ощутила себя тонкой и невесомой, затем – тяжелой и вялой, а потом, наконец, пришла в равновесие. Вращение прекратилось. И я моргнула, возвращая миру краски.
Яркая зелень, мерцающая синева, поразительный солнечный свет.
Мы, как и раньше, находились среди деревьев, но уже не в дикой чащобе.
Мы очутились в цветущем саду с подстриженной травой, сплетенными розовыми кустами и выложенным камнем ручьем, вьющимся по земле. Гравий впивался в колени. Алексей лежал на траве передо мной, а Джой пьяно покачивалась, прижимаясь к его распухшей голове. Мои ладони лежали поверх груди брата, а кровь его просачивалась между камней.
Заш за моей спиной сцепился с другим существом – разъяренным большевиком.
Юровский здесь.
Зашу нужна помощь. Но лишь одна песнь крови, разлившейся вокруг моих коленей, звучала громче остальных: Романовы. Романовы. Романовы. 
Алексей лежал белее снега. Мир вокруг меня погрузился в тишину. Сквозь пелену паники я увидела гравийную дорожку, ведущую к резному деревянному дому, и поняла, где мы находимся – не потому что узнала, а потому что произнесенное заклинание вплело ответ в мой мозг.
Дом Дочкина. Он здесь. Мы  здесь.
– Настя! – прохрипел сзади Заш. Я развернулась, наполовину поднявшись на ноги, и только тогда расслышала напряженное: – Отнеси его… к Дочкину.
Так, оборванной веревкой, развязался конфликт между желанием помочь Зашу и спасением брата. Я подхватила Алексея дрожащими руками, от крови они стали скользкими. Дыхания не ощущалось.
Хотя он вряд ли был тяжелее рюкзака, оттягивавшего мои плечи в последние дни, когда я поднялась, колени подогнулись. Ребра прострелила острая боль. Я шла, спотыкаясь на гравии, мелкие камешки застревали в изношенных ботинках, царапая нежную кожу.
Подойдя к двери, я взвалила брата на плечо и подняла щеколду. Прежде чем войти, оглянулась. Заш лежал на земле, зажав в кулаке охотничий нож, а Юровский навалился сверху.
Господи, помоги ему. 
Я вошла в дом.
– Помогите! – внезапно очутившись в сумраке, я моргнула, чтобы привыкли глаза. – Помогите! Помогите! Пожалуйста, Василий Дочкин!
Первое, на что я обратила внимание – кровать в противоположном конце комнаты, с наброшенным поверх нее лоскутным одеялом. Я сделала к ней два шага, и ноги подкосились. Я грохнулась на деревянный пол, крепко прижимая к себе Алексея, оберегая его от удара.
Но внезапно он стал невесомым. Обветренные стариковские руки подхватили брата и перенесли на кровать. Я увидела длинные усы и лысую голову. Рыдания застряли в горле.
– Спасите его… прошу, – прижав ладони к груди, я уставилась на кровь – жизнь, вытекающую из моего брата. С одеяла закапало на деревянный пол.
Дочкин склонился над Алексеем, разрывая его мундир – пуговицы летели во все стороны.
– Подойди и прижми рану.
Я вскочила на ноги через несколько секунд после того, как прозвучало слово подойди . Прижала ладони к пузырящейся алой ране, зиявшей в животе Алексея. Едва я закрыла отверстие, Дочкин бросился на кухню.
В его просторном доме была лишь одна комната. Справа от меня – что-то вроде кухни, заваленной объедками, бутылками с чернилами, кусками пергамента. Окно с двойной рамой распахнуто настежь, птицы клюют рассыпанные по подоконнику зерна, прыгают в дом, летают вокруг балок под потолком.
Дочкин стремительно перебирал бутылочки и баночки. Алексей судорожно вздохнул, и я вновь переключила внимание на него. Его вздох перешел в бульканье. Влажный кашель.
– Дочкин! – закричала я, надавливая сильнее. Но рана у брата была не единственная. Мне не удавалось закрыть их все. Его тело превратилось в треснувшую плотину, протекающую и слабеющую. Вот-вот совсем рассыплется.
Мой крик эхом разнесся по тихому дому, смешиваясь с грохотом бутылок и шумом снаружи. Я повернулась в сторону кухни.
– Доч… – Я поперхнулась.
Вошел Юровский, тихо, как животное. Он прыгнул на Дочкина сзади и приставил нож к горлу магистра заклинаний. Дочкин сжимал в руке черную банку, пробка которой была испачкана серебристо-радужными пятнами. Чернила для заклинаний.
Где же Заш?
– Брось банку и сдавайся, – прорычал Юровский. – Ты предатель своей страны.
Дрожащей рукой Дочкин передал банку коменданту. Как только магические чернила перешли из обветренных пальцев в окровавленные, в дом ввалился Заш. Половина лица у него была разбита, на лбу зияла жуткого вида рана, заливавшая все лицо кровью. Он сжимал булыжник и держался за голову, наблюдая за происходящим.
Тело брата застыло под моими руками.
– Алексей. – Я убрала одну руку лишь для того, чтобы закрыть ею другую рану. – Не сдавайся! Алексей!
Заш покачнулся, но поднял камень и посмотрел на Юровского. Тот оказался быстрее. Чернильница пролетела через всю комнату и разбилась о висок Заша, мерцающие чернила для заклинаний брызнули во все стороны. Заш рухнул на пол, кровь алым ореолом закружилась вокруг него. Нет. Нет! 
Чернила из разбитой банки густой струйкой текли к моим ботинкам.
Дочкин пригвоздил меня к месту напряженным взглядом:
– Они знают твою кровь.
– Молчи, старик! – Юровский крепче сжал руку. Горло мага дернулось под лезвием ножа, и он снова заговорил. Обращаясь ко мне.
– Чернила верны Романовым…
Разрез. Брызги крови. Он упал.
Дочкин рухнул в кучу осколков, горло его пересекал кровавый разрез. Время замедлилось. Даже крик ужаса, шедший, казалось, из глубины моей души, вырывался наружу раза в три дольше.
Наша единственная надежда. Наш мастер заклинаний. Наша жизнь . Ушел.
Физически я справилась с безнадежностью быстрее, чем эмоционально. Рука соскользнула с раны Алексея. Глаза заморгали от вспышки солнца на поднятом ноже Юровского. Колени врезались в серебро чернил заклинаний.
Чернила смешались с кровью – моей, Заша, Алексея, Дочкина.
Юровский смерил меня убийственным взглядом. Сердце у меня билось едва-едва, вряд ли я смогла бы осознать собственную смерть, не говоря уже об умершей надежде. В конце концов все пройдет. Смерть придет как облегчение…
…но не от руки Юровского. Я не позволю ему забрать мою жизнь – после того как он уничтожил всех, кто мне дорог.
Юровский перешагнул через тело Дочкина, вытерев об него пыльные сапоги. Дочкин издал булькающий звук под давлением веса коменданта.
Сапоги Юровского, разбрасывая брызги, ступили в мерцающие колдовские чернила, радужно сиявшие, несмотря на разлившуюся повсюду кровь. Кровь, которая пела мое имя. Романова. Романова. Романова. 
Это заставило меня прийти в себя. Чувства, разбитое сердце… все они вернулись в мое тело, и я им позволила – позволила подпитывать меня.
Я – Романова.
Я не встану на колени, позволив этому человеку меня зарезать. Никогда не пасовала перед неудачами, не собиралась сдаваться и сегодня. Тень Юровского упала на меня. Он так близко. Я прикрыла глаза и стала тихонько напевать церковный гимн, который мама и сестры пели каждый вечер. Не песнь заклинаний, но единственная песня, которая у меня есть.
Я погрузила руку в чернила, которые собирались в маленькие лужицы в трещинках пола. Свет пробудился в моем сознании подобно мерцающей звезде, падающей все ближе и ближе к земле. Звезда с каждым мигом становилась все ярче, хоть и мчалась навстречу собственной смерти…
Чернила согрелись между моими пальцами, ощущаясь перчатками в холодный день.
– Династия Романовых закончилась. – Голос Юровского доносился словно сквозь толщу воды. Приглушенно и отстраненно, хотя я чувствовала силу его тела, нависающего над моим.
В открытую дверь ворвалась бело-рыжая молния и бросилась на коменданта. Джой, сама уже изрядно пораненная, вцепилась в бедро Юровского. Он взревел, но я едва расслышала его из-за песни, которая теперь, казалось, звучала сама в моем сознании.
Я нырнула за рукой Заша и притянула его ближе. Его тело легко скользнуло по разлитой крови.

Джой взвизгнула.
Я переплела пальцы свободной руки с вялой ладонью брата. Повинуясь промелькнувшей мысли, вытянула руку Дочкина из-под его тела и сжала в своей вместе с пальцами Заша.
Джой замолчала.
Юровский впился ногтями в пушистую кожу моей головы, и мокрое лезвие ударило меня в горло. Я позволила чернилам заклинания превратиться в огонь на коже. Я не знала, что делаю, просто действовала со всей надеждой и верой, оставшимися в моем теле.
Я вырвалась из рук Юровского. И когда его клинок вонзился мне в шею, прошептала последнее слово. Единственное слово, которое у меня было.
– Айнин .

36

Я видела, как упало мое тело.  
Я смотрела, как моя собственная кровь соединяется с кровью трех умирающих душ.
Но зов не умолкал. Я все еще слышала его. Романова. Романова. Романова. 
Юровский стоял надо мной, его рука все еще поднималась, нож все еще скользил, лицо по-прежнему было безумным. Как будто он пока не понял, что все кончено. Он вырезал из меня жизнь. Я распласталась у его ног – там, где он всегда хотел меня увидеть.
Но я также стояла рядом с ним. Высокая. Эфирная. Можно сказать, живая.
Сработало. Заклинание подействовало – по крайней мере на меня. Я не знала, как. Не понимала, почему.
Я метнулась к Алексею. Попыталась встряхнуть его за плечо, но рука моя просочилась сквозь его тело.
Нет. Нет.  Мне нужна его эфирная форма. Он нужен живым! Это моя последняя надежда.
Юровский, спотыкаясь, отошел от поля боя и плюхнулся на один из немногих кухонных стульев. Уставился на наши тела.
– Дело сделано, – тихо сказал он. – Приказ выполнен.
Пусть он упивается своей победой. Пусть думает, что выиграл. Между тем мое сердце разбивалось вдребезги.
Призрачная фигура Заша поднялась на четвереньки, взирая на свое же изувеченное тело. Я впервые вздохнула с облегчением. Он с трудом поднялся на ноги, озадаченный и испуганный.
Потом увидел лежащую меня – ту, которую зарезал Юровский. Приглушенно вскрикнув, Заш упал на колени перед моим телом. Попытался осторожно приподнять мою голову, но его руки прошли насквозь.
– Я здесь, – задыхаясь, сказала я, выходя из-за спины Алексея.
Заш вскинул голову, его глаза расширились как блюдца. Он выпрямился, и, бросившись в его объятья, я разрыдалась.
– Заклинание сработало. Мы бесплотны. Но… но я опоздала. Алексей. Он… он…
– Он не так уж хорошо себя чувствует, – послышался саркастичный голос.
Я ахнула и развернулась. Призрачная фигура Алексея поднялась из умирающего физического тела. Брат свесил призрачные ноги с края кровати и поморщился.
– Все не так, как в прошлый раз, Настя. На этот раз я чувствую себя очень слабым.
– Ну, я этого и ожидал. – Фигура Дочкина поднялась из скрючившегося на полу тела. – Я удивлен, что вы вообще живы.
Что еще оставалось делать? Я завопила. Но не испуганно. И не радостно – слишком велико было потрясение. Может быть, голос подала… надежда?
– Вы все живы!
Дочкин кивнул.
– Пока. И только благодаря вашему стремительному мышлению.
Я крепко сжала руку Заша, а другой взяла пальцы Алексея.
– Как я это сделала?
– Ну, я не очень-то обращал внимание на то, что именно вы делали, ведь истекал кровью, знаете ли. Но я уже говорил, чернила верны фамилии Романовых, поскольку я  верен вашей династии… и сам их создал.
– Так… они просто повинуются?
– Как и чернила внутри матрешки. Вы знаете, как она работала?
– В определенное время выпускала заклинание, – ответила я. – Но я не могу отыскать закономерность.
– Матрешка создавала  заклинания в соответствии с вашими потребностями. Чернила в каждом из них не были сформированы в слово, пока оно не понадобилось. Каждый слой воспринимал ваши мольбы, чувствовал потребности семьи Романовых, а затем становился заклинанием, именно тем, которое необходимо вам в то или иное время. Вот  почему я прячусь в своем маленьком домике. Совладать с такой магией не способен больше никто. Я использую свой собственный язык, не известный никому из мастеров заклинаний. Магическая матрешка по сути своей ближе всего к исполнителю желаний. Вот почему комендант так упорно разыскивал меня. Для Советов я – чересчур могущественный враг.
Заш, казалось, справился с замешательством в достаточной мере, чтобы присоединиться к разговору.
– Но заклинание, которое заставляло идти на запад. Как оно нам помогло? Мы просто шли и не знали, где конкретно вас искать.
Усы Дочкина топорщились.
– Заклинание и не предназначено давать вам указания. Вспомните, – его взгляд скользнул в мою сторону, – вы шептали матрешке о своих чаяниях. Заклинание перенесло ваши желания мне, и я указывал вам путь.
Я трижды вздохнула, но голос все равно сорвался:
– Так… у вас есть заклинания, о которых я мечтала? – Я думала о желаниях, которыми поделилась с матрешкой: исцеление Алексея, обращение вспять боли от смерти моей семьи. Отмена этой трагедии.
Мы все вчетвером вздрогнули, когда Юровский швырнул окровавленный нож на пол. Он, казалось, отдышался и поднялся со стула. Затем окинул взглядом бутылочки на столе Дочкина.
Магистр глубоко вздохнул, глядя, как Юровский берет одну из них и изучает написанную от руки этикетку.
– Да, Настя. У меня есть заклинания, о которых вы просили, но они – не таковы, каких вы ожидаете.
Я перевела взгляд с Юровского и его жадных пальцев на Алексея. Заклинания будут не такими? Почему это меня не удивило?
– Вы можете спасти Алексея, правда?
– Мне удалось сотворить заклинание, которое вернет его тело в состояние без синяков, кровотечений или ран, но его гемофилия останется.
– Ничего такого, с чем я раньше не сталкивался бы, – прохрипел Алексей с кровати. – И это значительно лучше, чем когда-либо прежде. – Он серьезно посмотрел на Дочкина. – Как вы считаете, у вас получится применить ко мне заклинание вовремя?
Дочкин покачал головой, и сердце у меня словно остановилось.
– Нет, мой царевич. Но ваша сестра, великая княжна, единственная, кто сможет это сделать.
– Потому что вы не успеете исцелиться вовремя, – заключила я.
Он мрачно улыбнулся.
– Я вовсе не собираюсь исцеляться, великая княжна. Просто не переживу возвращения. Перерезанное горло – это короткий скачок от удушья к смерти от потери крови. Подозреваю, что ваше заклинание поймало меня всего за несколько секунд… – Он похлопал меня по руке. – Вам пора.
Я попятилась назад.
– Но… вы нам нужны!
– Я стар и сделал для своего царя все, что мог. – Он поиграл усами, как обычно делал папа, пряча грустную улыбку.
Алексей выглядел еще более растерянным.
– Я надеялся, что вы присоединитесь ко мне… и поможете в войне.
– Мне очень жаль, мой царевич. Мне это понравилось бы. – Дочкин перешел на серьезный тон. Тон солдата, сразу же придавший сил Алексею. – Самое большее, что я могу сейчас сделать, это исцелить ваше тело.
Глаза Дочкина метнулись к Юровскому, который запихивал в карманы флаконы с заклинаниями.
– Пора, Настя. Вам придется не дать ему уничтожить или принять эти заклинания – те, что могут спасти вас. Позвольте, я покажу вам, где их искать.
Он повел меня мимо Юровского. Я отчаянно боялась прикоснуться к собственному телу, хотя и знала, что не смогла бы этого сделать. Дочкин указал на металлическую жестянку рядом с недоеденной буханкой хлеба.
– Это слабые исцеляющие заклинания. Они помогут справиться с болью.
Затем кивнул на шкаф напротив нас.
– На второй полке лежит пистолет, но после того, как на меня вышел последний комиссар, патроны кончились. – Он указал на патронташи, пересекающие грудь Юровского. – Могло бы сработать, но у вас нет ни малейшего шанса достать пистолет и патрон до того, как он остановит вас. Не хотелось бы, чтобы оружие попало к нему в руки. Используйте этот план в качестве последнего средства.
Я кивнула, хотя пистолет сейчас казался ужасно удобным вариантом.
Он остановился у подоконника, где два стеклянных флакона прислонились к деревянной раме, впитывая свет. Коснулся того, что побольше:
– Это для Алексея. Вылейте заклинание на обнаженную кожу. Весь флакон. Там нет магического слова. Просто скажите Романова , и магия сделает все остальное. Жидкость должна впитаться в кожу, не тревожьте царевича какое-то время после нанесения зелья.
Я кивнула. Сердце громко стучало каждый раз, едва Юровский позвякивал банками и флаконами. В любой миг он может обернуться и найти эти пузырьки. Разбить их.
– Матрешка принесла еще одну просьбу, – тихо заметил Дочкин. Заш замер на другом конце комнаты.
– Мою, – выдохнула я. – Обернуть вспять трагедию, вернуть нас в ту ночь, чтобы я смогла спасти семью. – Слезы навернулись мне на глаза. – Прошу вас, скажите, что у вас получилось. – Я осмотрела подоконник и нашла взглядом маленький пузырек. Хотелось стереть эту боль. Избавиться от ощущения потери. Этот человек создал заклинание, чтобы исцелить Алексея. Он мог бы сотворить и другое. Я это знала.
Дочкин положил руку на маленький флакон.
– Настя… – тихонько, робко окликнул меня Заш из-за спины.
– Это не то, что вы думаете. – Руки магистра бессильно повисли вдоль тела. – Я не могу повернуть время вспять.
Я попятилась от окна.
– Но первое заклинание, которое я использовала… это заклинание, в котором мы находимся. Оно обратило вспять наш расстрел! – Я говорила очень осторожно, не желая произнести слово «айнин» , которое отправило бы нас в царство физических тел.
– Оно не меняло ход времени. Отменяло лишь те воздействия, которым ваши тела подвергались после  применения заклинания. Совсем другое дело.
– Вы не можете отменить то, что сделал Юровский? Расстрельную команду? Резню?
По выражению его лица было видно, что он хотел бы дать мне другой ответ.
– Я ничего не могу поделать, если только заранее не произнесено соответствующее заклинание.
Я нерешительно указала на маленький стеклянный пузырек.
– Тогда для чего это?
– Для вас, Анастасия. И только потому что вы  моя великая княжна, я его создал. Любому другому я бы отказал.
Я ощутила приближение Заша, но не обернулась.
Дочкин знал мои сокровенные желания – его заклинание нашептало ему мои секреты, и он создал новую магию.
– А что оно делает? – Я всмотрелась в жидкость и увидела несколько темных букв, плавающих по кругу.
– Я использовал волшебное слово – пустота , – пояснил Дочкин.
– Пустота, – повторила я, зачарованная жидкостью.
– Это сотрет вашу боль.
Я оторвала взгляд от пузырька.
– Каким образом? Как это возможно?
– Сотрет трагичную историю. Воспоминания. Вы не будете знать о боли – поэтому и не почувствуете ее. – Он кивнул, как будто официально передавая мне заклинание. На хранение и применение, в зависимости от моих желаний.
Пустота. Это было именно то, чего я хотела… ради себя. Никогда больше не думать о папином лице, ощущая острую боль утраты. Не воскрешать воспоминания о том, как моих сестер закололи штыками и сбросили в шахту. Не вспоминать о предательстве Заша или о страхе, вызванном преследованием Юровского.
Я буду свободна.
Вольна начать все сначала. Заново.
– Настя, подожди. – Заш потянулся к моей руке, словно хотел помешать мне использовать заклинание, хотя в призрачной форме я не могла даже коснуться флакона. – Ты… не можешь…
– Почему нет, Заш? – тихо спросила я.
Дочкин поднял бровь, глядя на солдата.
– Это ее право. Ты был частью ее боли. Не тебе выбирать, отказываться ли от исцеления.
Заш убрал руку с моих пальцев. Побежденный.
– Но… Настя, я хочу быть частью твоего исцеления. Частью твоей жизни .
– Пора идти, Настя, – настаивал Дочкин. – Помни: твое тело присоединится к тебе в той точке, в которой ты находишься при отмене заклинания айнин .
Я отвернулась от подоконника и увидела, что Юровский запихивает бутылку за бутылкой в рюкзак. Прошла мимо Заша, не в силах встретиться с ним взглядом после того, что дал мне Дочкин.
– Заклинание «пустота» может использовать только один человек, – предупредил Дочкин. – Оно недостаточно сильно для двоих.
– Настя, пожалуйста… – Заш побежал за мной.
– Пора. – Мое сердце разрывалось. – Не могу сейчас об этом думать. Нужно спасти Алексея.
Заш умолк и кивнул.
Я не собиралась заставлять его замолчать – просто сказала то, что хотела. Пока нет времени размышлять о заклинании. Сначала нужно все сделать. Правильно. Стоит мне вернуться, и у меня будет лишь несколько секунд, чтобы попытаться спасти Алексея. Мой взгляд скользнул к телу Дочкина.
Как я могла оставить его там умирать? В данный момент он еще жив… а Алексей жаждет знаний и покровительства Дочкина. Да и мне нужно, чтобы он научил меня магии. Иначе какое у нас будущее? Даже если остановим Юровского?
– Вы не можете спасти меня, – сказал Дочкин словно в ответ на мои мысли.
– Вам следует знать, – заметил Алексей, – что Настя очень не любит, когда ей говорят «не можешь».
Я поцеловала Дочкина в щеку. Потом подбежала и крепко обняла Алексея, который еще сидел на постели.
– Пожалуйста… держись, сколько сможешь.
– Обязательно, сестра.
Я взяла его лицо в ладони и пристально вгляделась в глаза. Запечатлевая его черты в памяти. Отчаянный трепет в сердце прошептал, что его храбрую улыбку я вижу в последний раз. Нет.  Нет. Я не могла этого признать. Я должна  цепляться за надежду.
Наконец я повернулась лицом к комнате. Взглянула на Заша. Он подошел ко мне, словно желая обнять. Вместо этого обхватил за плечи и повел к речному камню, лежавшему на полу рядом с его телом. К камню, который он уронил, когда Юровский разбил чернильницу о его голову.
– Очнись здесь и используй его, чтобы защититься. Охотничий нож был бы эффективнее, но Юровский слишком близко к нему.
Я кивнула, пытаясь собраться с духом. Обычно нужное состояние приходило легко, стоило мне запланировать что-либо рискованное.
Юровский осмотрел пузырек с чернилами для заклинаний, стоявший на большом столе, усмехнулся, а затем швырнул его в кирпичный очаг, разбив вдребезги. Он потянулся за следующим, но тут его взгляд упал на подоконник – на исцеляющее заклинание для Алексея.
Я напряглась.
– Нужно идти.
Я опустилась на колени возле бесчувственного тела Заша, держа руку над камнем.
– Целься, пока он стоит спиной.
Кивнув, я сделала глубокий вдох, чтобы произнести заклинание. Одновременно со мной, произносившей «айнин» , Заш в отчаянии прошептал:
– Не уходи, не дав мне попрощаться.
Хорошо, что у меня не было возможности ответить…

37

На этот раз дезориентации не было.   Я вернулась и тут же вцепилась в булыжник. Юровский стоял ко мне спиной. Хотя Заш, Дочкин и Алексей снова попали в свои умирающие тела, я по-прежнему ощущала присутствие Заша позади – его шепот придавал мне сил.
Шею обожгло от укола ножа Юровского еще до того, как сработало заклинание айнин . Но это всего лишь укол. Нервно сглотнув, я поняла, что горло не пострадало. Я выпрямилась, сердце билось в ритме песнопения. Алексей, Алексей, Алексей. 
Я отвела руку назад и метнула камень. В отличие от папиного пресс-папье, на этот раз прицел был идеальным.
Может быть, мой вздох, или свист камня в воздухе, или предвестник поражения, летящий в его сторону… но что-то насторожило Юровского. Солдатские инстинкты заставили его пригнуться.
Камень просвистел мимо его головы и пролетел в окно, отсекая верхнюю часть флакона с моим заклинанием памяти. Стеклянный пузырек покачнулся… а потом свалился с подоконника, исчезнув в кустах под окном.
Я не замерла в попытке осмыслить неудачу. Понимала, что упущу единственный шанс. Поэтому к тому времени, когда Юровский выпрямился и развернулся к нападавшему, я уже подобралась к его ногам и поднялась с ножом в руке.
Алексей, Алексей, Алексей. 
– Как? – прорычал Юровский. – Почему ты не умерла?
– У меня есть предназначение. И не тебе  его отменять.
Дикий и беспощадный, Юровский бросился на меня. Я взмахнула ножом перед собой. Он встретился с плотью, но затем выскользнул из моей руки. Комиссар швырнул меня на пол. Его вес выбил воздух из моих легких, и мужчина выпрямился, удерживая меня на месте.
– Не знаю, какое заклинание ты использовала, чтобы выжить, но я прикончу  тебя.
Его кулак коснулся моего лица, и чернота на секунду заслонила все вокруг.
Я впилась ногтями в кожу на его лбу, но он ударил меня снова. Все это время мой разум продолжал кричать: «Алексей умирает!» 
Юровский схватил меня за горло мощными руками и сжал так, словно хотел размозжить мою шею. Воздуха в легких почти не осталось. Грудь моя тяжело вздымалась. Но теперь, когда его руки были заняты, мои оказались свободны.
Можно схватить его за запястья.
Можно добраться до его глаз. Но дикая ярость противника подсказывала: никакая боль не остановит его.
Поэтому я потянулась за ножом. Забросила руки за голову и пальцами попыталась нащупать его. В мыслях молилась, попутно брыкаясь ногами. Если не найду оружие в течение нескольких секунд, мои мышцы просто сдадутся. Разум отключится. И мой брат умрет.
Юровский сдавил сильнее. Перед глазами поплыли цветные пятна.
Я успела прочитать половину молитвы, прежде чем пальцы нащупали металл вместо дерева.
Схватив клинок обеими руками, я ударила Юровского в лицо.
Никто не способен выдержать удар ножом в глаз. Комиссар вскрикнул и отшатнулся. Мои руки все еще сжимали лезвие, струилась моя кровь, хотя боли пока не было.
Я вскочила на ноги, пытаясь отдышаться и восстановить зрение. Юровский потянул меня за край юбки, вцепился в лодыжки, пытаясь сбить с ног. Я вырвалась и ударила его в висок каблуком. Он обмяк.
Я хотела забрать нож и вонзить ему в грудь. А затем смотреть на вытекающую из врага кровь подобно тому, как страдал Алексей. Но это была бы ложная победа. Смерть Юровского не являлась конечной целью. Еще нет.
Алексей, Алексей, Алексей. 
Я переступила через его тело, стремясь к подоконнику. Схватила заклинание для брата и помчалась к кровати. Рубашка его была расстегнута, но кровь сплошь покрывала кожу. Я перевернула бутылку и разлила магические чернила по его груди сверху вниз.
В последний отчаянный момент я остановила струю, сохранив крошечную каплю. Все во мне хотело вылить остатки на брата, но я слышала его голос в своей голове, который требовал, чтобы я сделала для Дочкина все, что могу.
Ладонями я наложила заклинание на тело Алексея и его раны, убедившись, что оно, насколько возможно, покрыло кожу.
– Романова, Романова, Романова, – пробормотала я, надеясь ощутить приток магии от действия заклинания.
Я не чувствовала ничего, кроме забуревших лоскутков надежды.
Поспешила к телу Дочкина и перевернула его на спину, не уверенная, что он вообще жив. Затем вылила последние капли мощного исцеляющего заклинания прямо на его перерезанное горло.
– Романова.
Пожалуйста, Господи . Похоже, это единственная молитва, слетавшая с моих уст в эти дни. Я оставила Дочкина на волю чар и вернулась к брату. Склонилась над ним – молилась  над ним – но, казалось, ничего не происходило. Дыхание не учащалось. Чернила не проявляли своего действия. Алексей лежал с распахнутым ртом, но не дышал.
– Действуй , – прохрипела я. На мгновение привстала на цыпочки, прежде чем перейти к другим исцеляющим заклинаниям. Нужно позаботиться и о собственных ранах, коих множество. Я сняла крышку с жестянки, на которую показывал Дочкин, и приложила кусочек магии к Зашу, второй – к Дочкину. Вдруг это заклинание сможет соединиться с последними каплями предыдущего? Одно досталось Джой, обмякшей у стены. Я понятия не имела, как магия действует на животных, но попробовать стоило.
Наконец, очередь дошла и до меня.
Порезы на ладонях жгло, когда они запечатывались, но полностью не заживали. Другие части моего тела – шея, ребра, ноги, лицо – тоже протестующе заискрились болью. Закончив, я вернулась к Алексею. Никаких видимых изменений. Чернила заклинания даже не проникли в его тело. Они скользили по крови подобно масляной пленке.
Я опустилась на колени и хотела взять его за руку, но потом вспомнила, что Дочкин говорил: «Не беспокоить его тело». Потому прижалась лбом к покрывалу рядом с братом и прикрыла глаза.
– Пожалуйста, о, пожалуйста. Не оставляй меня.
Сзади послышалось шуршание ткани по дереву. Я развернулась и стала высматривать, где оставила нож. Но Юровский не шевелился. Это Заш осторожно поднимался на ноги.
Я была не одна.
И больше не могла быть сильной.
Он взглянул на меня сияющими глазами и распахнул объятия.
– Ты это сделала.
Я юркнула к нему и вжалась в теплую безопасность, которую излучало само его присутствие. Слезы навернулись на глаза, и я попыталась приглушить рыдания, уткнувшись в его шинель. Он не спросил меня, что случилось. Не спросил, все ли со мной в порядке.
– Я н-не с-смогла, Заш, Я… потерпела неудачу.
– Нет, – решительно сказал он. – Вовсе нет. Ты  жива. Я  жив. Юровский мертв. Это все благодаря тебе.
Я отрицательно покачала головой.
– Он не умер. – Хотелось бы ошибаться. Кровь хлестала из раны в глазу. Он должен  был быть мертв.
Заш, вытянув руку, отстранил меня.
– Тогда нужно связать его. Еще не хватало, чтобы он пришел в себя и вскочил.
Я вздрогнула и позволила ему склониться над телом Юровского. Заш расстегнул ремень и обмотал им лодыжки комиссара.
– Я думаю… Кажется, Алексей ушел, – выдохнула я.
Руки Заша замерли, но он не взглянул. Ни на меня. Ни на Алексея.
– Не теряй пока надежды, Настя.
Слова. Просто слова. Его уверенность ни на чем не основывалась – ни на каких дополнительных знаниях. Просто попытка успокоить.
Скорбь в моем сердце росла, как и в минуты после казни семьи. Опустошение. Тьма. Сначала сдавило живот, потом судорогой свело легкие. Давление переместилось в горло, требуя освобождения. Сил справиться с ним у меня не нашлось. Болезненный стон вырвался наружу, и я согнулась пополам.
Не смогу с этим справиться. Не смогу с этим жить.
Мне нужно излить свою печаль куда-то еще – в другой сосуд. Мой напряженный взгляд нашел тело Юровского. И я выпустила печаль, превратив ее в ярость. Он не убил меня, но все равно победил. Я хочу, чтобы враг сдох. Хочу, чтобы он истекал кровью и разлагался под открытым небом, на поживу воронам и волкам.
– Мы должны убить его, – прорычала я.
Заш замер.
Меня не интересовало его мнение.
– Он скоро проснется и, возможно, освободится от пут…
– Вряд ли.
– Даже если нет, что мы будем с ним делать? Возьмем с собой? – Я говорила так, будто у нас было будущее. Словно мы с Зашем уйдем отсюда и начнем новую жизнь. Но мысленно я уже ускользнула за окно, на поиски заклинания памяти, созданного Дочкиным. Это  был мой конец. Таково мое будущее.
– Мы не можем позволить ему продолжать охоту на волшебников.
– Согласен.
Я пересекла комнату и вытащила из шкафа пистолет Дочкина. Снова оказавшись над телом Юровского, достала патрон из ремня на его поясе, зарядила оружие и прицелилась ему в голову. Сердце колотилось от предвкушения облегчения, которое принесет выстрел.
Настя . Голос папы эхом отдавался в голове, и я вспомнила, как он отказался от плана спасения из Ипатьевского дома, потому что не желал рисковать жизнью кого-либо из солдат. Любого из наших врагов.
Но это был Юровский. Он был главным. Убивал магов. Бабушку Заша. Уничтожил мою семью. И все же… Папа просил меня помиловать его. Даже мои собственные слова из прошлой жизни эхом отдавались в голове. «Я Романова и буду ценить жизнь». 
Я сжала пистолет, мой палец лег на спусковой крючок – наполовину желая, чтобы я случайно надавила и разнесла голову врага на куски.
– Настя. – Заш положил руку мне на плечо и сжимал, пока я не опустила пистолет. – Позволь мне это сделать. – Его собственные руки дрожали, когда он забирал у меня оружие. Он долго держал пистолет на коленях.
– Может быть, тебе лучше выйти на улицу?
Это стало моим освобождением. Возможностью найти свое заклинание. Позволить кому-то другому делать грязную работу.
Я хотела посмотреть, разбилось ли заклинание пустоты . Желала уцепиться за этот шанс. Дочкин подарил мне заклинание. В тот момент, когда я его использую, все сотрется. Придет избавление.
Я кивнула и направилась к двери, но не раньше, чем Заш тихо произнес:
– Вернись ко мне.
Он знал, что я собираюсь искать заклинание. Сил ответить ему не нашлось. Дверь заскрипела на петлях, когда закрылась за мной.

38

На травяном ковре   под распахнутым окном лежал пузырек. Целый. Сияющий. Красивый и полный обещаний.
Я схватила его, и облегчение смешалось с печалью, бурлившей в моем сердце. Выпрямившись, я ушла в сад. Солнце висело в небе, как только что распустившийся нарцисс. Все вокруг меня напоминало возвращение домой. Снова в папины объятия. Небольшая подстриженная лужайка с цветами и русло ручья, выложенное камнями. Вокруг – лес. Но не та бурая таежная чащоба, по которой мы ехали последние три дня. Нет, этот  лес сиял под солнцем, тянулся к небу и обнимал его так, как хотелось бы мне.
Жизнь ощущалась в каждом листочке и побеге. Страха не было. Возможно, я чувствовала, что наконец достигла конца – перекрестка новой и старой жизней. Присев у ручья, я сняла сапоги. Опустила ноги в ледяную воду и позволила холоду освежить мои спутанные мысли.
Если я останусь прежней – с вырубленным в памяти убийством моей семьи и всеми испытаниями последних месяцев – как я смогу двигаться вперед? Делать что бы то ни было без боли? Без Алексея?
Жизнь с воспоминаниями потребует от меня прощения Юровского, даже если Заш его убьет. Папа хотел бы этого. Но понял бы он, насколько подобное нереально?
С другой стороны, мне казалось, что не удастся смягчиться по отношению к Зашу.
Папа. Что мне делать? Чего бы ты хотел?  Вопрос повис в чистом летнем воздухе. Его голос не звучал в моих ушах. Я не слышала его слов. Он ускользал от меня. Мои глаза горели. Не оставляй меня. 
Если я применю заклинание пустоты, он исчезнет из моего сознания навсегда.
Господь Всемогущий ?
Применю заклинание – не придется прощать Юровского. Никого не придется прощать, ведь я от их действий не пострадаю. Но это будет ложная победа. Простой путь. Хоть он и кажется заманчивым, на нем найдутся свои испытания.
Я снова взглянула на флакон. Какое право я имею на подобное заклинание? Было бы эгоистично с моей стороны взять его себе – пришлось бы бросить Заша. Того, кто оставил прежнюю жизнь, чтобы помочь нам, кто только что потерял бабушку. Кто в этот миг готовился к убийству Юровского.
Я должна предложить заклинание ему.
Но это причинит боль мне. Он оставит меня позади, со всеми моими воспоминаниями.
Я легла на траву, позволив себе мысленно затронуть более волнующие вопросы. Заш ясно дал понять, что чувствует ко мне. Я тоже испытывала к нему некоторые эмоции, но развиться им помешало его предательство. Мне хотелось быть с ним, ему – со мной. Поможет ли он – захочет ли помочь – мне начать все сначала, если я воспользуюсь заклинанием? Строить новые воспоминания?
Имею ли я право просить его об этом? О том, чтобы Заш хранил воспоминания, но никогда не делился ими со мной? Чтобы позволил мне жить счастливо и свободно, тогда как он заблудился в своей одинокой истории?
Не могу. Слишком простой выход.
Я говорила ему, что пытаюсь простить. Теперь, лежа в траве рядом с заклинанием, которое может избавить меня от сердечной боли, я поняла. Часть прощения – это принятие содеянного и боли, идущей рука об руку с ним. Приняв, нужно двигаться вперед, испытывая чувство любви ко всему. Прощение – всегда личная битва, происходящая в сердце каждый день. Хоть я и устала бегать, сражаться и пытаться выжить… я еще не готова сдаться в этой битве.
Заш потерял столько же, сколько и я. Он заслужил забвение.
Я не смогу выбрать легкий путь. Нет, если оставлю за спиной боль, причиненную другим людям. Наверное, папа гордился бы этим. Если отдам Зашу заклинание, придется быть сильной, чтобы помочь ему восстановить свою жизнь. Не ворошить прошлое. Не напоминать ему о боли.
Но мне не понравилась мысль о том, что он забудет меня.
Потеряет любовь  ко мне, хотя ее можно возродить.
Я лежала в траве и ждала выстрела. Ждала смерти Юровского. Сердце у меня сжалось при мысли о том, как Заш стреляет в своего бессознательного командира. Один. В компании мертвых союзников. Я оставила его одного.
Внезапно все стало ясно, словно солнечный лучик, освещающий облетающие с деревьев листья: бежать от реальности эгоистично. Использовать на себе заклинание памяти несправедливо. Отказываться от Алексея и позволять безнадежности победить нечестно.
Я вскочила на ноги, оставив сапоги у ручья. Решение было принято. Заклинание послужит не мне. Оно не будет потрачено впустую. Наконец я знаю, что делать. Но стоит хоть чуть-чуть подождать – и не найду сил на свершение.
Я ворвалась в дом, впустив солнечный свет – источник силы.
Заш стоял над телом Юровского, все так же держа заряженный пистолет. Его рука дрожала, словно он ехал в старой дребезжащей карете. Грудь Юровского еще вздымалась и опускалась.
При моем появлении Заш будто пришел в себя.
– Настя?
В его голосе слышались одновременно надежда и тревога.
– Я все еще здесь, – прошептала я.
Пот выступил на его бледном лбу, а лицо исказилось от боли. Он попытался что-то сказать. Шевельнул губами. Еще раз. Подбородок дрогнул. Наконец Зашу удалось выдавить трепещущие слова:
– Я… Я не могу. – Его рука опустилась. – Постоянно думаю о том своем последнем выстреле… В вас. Это разбило мне сердце – и душу. Отними я еще одну жизнь – разлечусь вдребезги. – Он покачала головой. – Мне очень, очень жаль. Я… подвел тебя.
Я забрала у него пистолет и положила на кухонный стол.
– Нет, не подвел. Ты оказался сильнее  меня, Заш. Наконец я поняла, почему папа всегда просил меня прощать. Для прощения требуется больше силы и мужества, чем для мести. – Я переплела свои пальцы с его. – Месть разрушила бы нас обоих. Но ты дал нам возможность быть сильными. Исцелять наши сердца, а не ранить их еще больше. И я хочу, чтобы ты знал… Я прощаю тебя. За все.
Волна освобождения охватила его. Словно он впервые вышел на дневной свет. Он едва справлялся с нахлынувшими, яркими чувствами, спросив:
– Правда?
Я молча кивнула.
Он с неистовой радостью обхватил мое лицо своими ладонями. Прижавшись своим лбом к моему, страстно прошептал:
– Ты освободила меня.
Так почему же именно я чувствовала себя свободной?
– Не смейте  целоваться, когда я в комнате, – раздался слабый голос.
Я отпрянула от Заша с такой скоростью, что мы оба потеряли равновесие. Болезненно приземлившись на локти, я не отрывала взора от Алексея. Он почти не шевелился с тех пор, как мы оказались в доме Дочкина. Но теперь сумел повернуться ко мне лицом и едва заметно подмигнуть.
– Алексей! – вскрикнула я. И бросилась к нему, мысленно напоминая себе о том, что прикасаться не стоит, чтобы не вмешиваться в заклинание. Чернил видно не было. Они впиталась в его тело, как и говорил Дочкин.
– Живой! Живой!
– Ты же скомандовала  ему держаться, – усмехнулся Заш, подходя ко мне.
Алексей нахмурился, глядя на меня.
– Кто-то ударил тебя по лицу. Ты похожа на сливу.
– Боюсь сказать, на что ты  похож.
Его взгляд переместился на лежащее на полу тело Дочкина.
– Он …
Я опустилась рядом с магом на колени.
– Я сделала все, что могла. – Положив руку на грудь Дочкина, я не ощутила движения. Порез на шее затянулся. – Думаю, он ушел.
– Постой. – Заш присоединился ко мне и поднес клинок Юровского к носу Дочкина.
– Что ты…
На лезвии появилось крошечное запотевшее пятно.
– Он… дышит? – ахнула я. Пятно снова появилось. Еще один выдох. – Жив!
– Почему он так долго не просыпается? – задал вопрос Алексей.
Я перебирала в голове скудные знания о магии.
– Вероятно, потому, что он был очень близок к смерти. Великий маг стар, и я дала ему лишь каплю твоего исцеляющего заклинания. Не стоит сейчас его трогать.
Опухоль на голове Алексея почти сошла. Все его раны затянулись.
– Как ты себя чувствуешь?
– С каждой минутой все лучше. Только слабость…
– Вы оттягиваете неизбежное, – прохрипел Юровский, связанный и лежавший на полу.
Заш отпрянул, хоть комиссар и был опутан ремнями. Даже я отступила на шаг, ибо голос Юровского был столь же угрожающим, как его кулаки, клинок или пули.
– Что ж, давайте обсудим это вместе, хорошо? – предложил Алексей.
– Он был болезным всю свою жизнь – не смог бы править. – Юровский даже не обращался лично к Алексею.
– Мне не нужно править, – возразил Алексей. – У меня другое будущее. Я не пытаюсь вернуть трон – всего лишь прислушиваюсь к чаяньям моего народа, даже если люди жаждут, чтобы я исчез.
– Они требовали твоей смерти .
– Нет, это были вы, – спокойно откликнулся Алексей. – Вы приказали действовать вопреки законам России. Не подчиняться им. Обойтись без суда. Без достойных похорон. Вы уничтожили царскую семью и пытались осквернить нашу историю.
– Твоя история окончена, маленький царь. Какое будущее тебя ждет без твоей семейки? Без папочки, который носил бы тебя на руках?
– Может кто-нибудь заткнуть ему рот? – поинтересовался брат.
Я набросила на голову Юровского запасное одеяло и с удовольствием смотрела, как он корчится со связанными руками и ногами, пытаясь выбраться из-под колючей материи. Никто из нас не хотел подходить достаточно близко, чтобы заткнуть ему рот.
Дыхание Дочкина участилось. Теперь его грудь заметно вздымалась и опускалась. Я рискнула – и сработало! Когда, наконец, его глаза открылись, маг нахмурился.
– Разве я не должен был умереть?
– Вам стоит кое-что узнать о нас, Романовых. Мы любим бросать вызов предполагаемым должен .
– И впрямь. – Он попытался сесть, и Заш помог ему прислониться к кровати. – Молодец, великая княжна.
– Спасибо, – прошептала я. – Но следует сделать еще кое-что. – Я достала из кармана заклинание памяти и открыла его. Дыхание участилось.
– Что это? – спросил Алексей.
– Это заклинание… сотворил для меня Дочкин.
Заш смотрел, как заклинание, которого ему не остановить, вздрагивает в моих пальцах.
– Пожалуйста, не делай этого, – мягко попросил он. – Позволь мне помочь тебе исцелиться. Позволь мне помочь тебе понять. Вместе мы сможем.
Юровский выбрался из-под душащего одеяла и, прищурившись, посмотрел на меня сквозь запекшуюся кровь здоровым глазом.
– С каждым заклинанием, которое ты используешь, ты все больше усугубляешь свою вину. Красная армия найдет вас всех и прикончит.
– Разве не любопытно, что Красная армия сконцентрировалась на убийстве несогласных, а не на истинном служении народу? – задумался Дочкин.
– Сдавайся Советам.
– Тебе меня не взять, большевик, – хмыкнул Дочкин, даже не глядя на собеседника. – А твой удар ножом доказал, что ваша власть не заинтересована в переговорах.
– Если я умру, за тобой начнется охота! – взвизгнул Юровский.
– За мной охотились всю жизнь.
Голоса Юровского и Дочкина звучали в моем сознании, как далекое эхо. Я уставилась на заклинание памяти. Оно мерцало.
Струилось. Звало меня по имени. Романова. Романова. Романова. 
Хотело служить мне.
Я решительно сжала флакон.
– Настя, что ты делаешь? – тихо спросил Алексей.
Заш потянулся за заклинанием.
– Подожди. Пожалуйста.
Я отдернула руку. Горло пылало. Глаза щипало. Заклинание булькнуло и поползло к горлышку, словно чувствуя мою готовность.
– Никто из нас не заслуживает того, чтобы жить с болью и горем, которые сейчас вплетены в наши судьбы.
Я не могла ждать ни секунды дольше. Прошла мимо Заша, и темный взгляд Юровского наконец скользнул в мою сторону.
– Но, по крайней мере, мы можем остановить тебя от причинения большего вреда. – Я задыхалась от слез. – Ты не заслуживаешь такой милости.
Он усмехнулся.
– Милосердие не помешает мне выследить и убить вас.
Я выплеснула заклинание прямо в ошеломленное лицо Юровского. Мои собственные слезы упали вместе с магической жидкостью, когда я выплюнула слово. «Пустота ».

39

– Что ты творишь?   – Заш схватил меня за запястье.
Я уронила пузырек, и он разбился о дощатый пол, но заклинания уже не было. Чернила впитались в кожу Юровского, и он словно укрылся толстым одеялом покоя. Черты лица расслабились, и он провалился в глубокий сон.
Я разрыдалась, казалось, еще сильнее. Он этого не достоин. Ни покоя, ни свободы от содеянного. Хотел он этого или нет, но он заслуживал погружения в самую глубину отчаяния под дикой тяжестью преступлений.
Заш сделал несколько глубоких вдохов и обнял меня.
– Я… не понимаю.
– Разве? – Я небрежно смахнула слезы рукавом. – Он никогда больше не будет охотиться за нами. Не станет нам мстить… не пойдет против мастеров заклинаний, которых убивал раньше. Он уже не комиссар и не большевик. Мы свободны.
– Не поступай со мной так! – воскликнул Алексей с постели. – Я, беспомощный, валяюсь здесь. А что, если бы ты сама использовала это заклинание? И превратилась бы в пустоголовую Настю?
Я усмехнулась брату, который приподнялся на локте.
– Прошу прощения, мой царь.
Он округлил глаза и мрачно посмотрел на спящего Юровского.
– Мы свободны от него. – Он решительно кивнул мне в знак одобрения. – Папа был бы доволен.
На душе у меня потеплело. Я сделала первый шаг к прощению Юровского. Освободила от тяжести его собственных поступков. Вырвала вражеские когти из своего сердца и стерла их в порошок. Неважно, раскаивался ли он когда-нибудь, сожалел ли об убийстве моей семьи той ночью, мне придется простить его. Иначе погибну от постоянных терзаний.
В сравнении с освобождением от моей ненависти к Юровскому прощение Заша казалось светом надежды и свободы в моем сердце, а не бременем.
– Я горжусь тобой, – шепнул Заш.
Дочкин никак не прокомментировал ни мой выбор, ни то, как я использовала его заклинание.
– Натянем на него крестьянскую рубаху, дадим мешочек денег и отправим в деревню, подальше отсюда. Но пока пусть спит. Благодаря заклинанию он не проснется еще несколько часов.
Дочкин протянул руку к Зашу. Тот помог ему подняться на ноги, оба хрипло дышали от усилий. Дочкин пощупал свое зажившее горло, потом вытянул шею.
– Не хочу показаться нескромным, но я сотворил прекрасное заклинание. – Он отряхнул руки и огляделся вокруг.
Кровь превратила деревянный пол его дома в багровое озеро с алыми струйками течений, расползавшихся по трещинам. Осколки стекла от разбитых бутылок с заклинаниями засыпали кухню.
– Ну что, приступим к уборке? – предложила я, хоть и не чувствуя в себе сил вновь нырнуть в липкую кровь с ведром и тряпкой.
– Нам всем не помешало бы отдохнуть… и поесть.
– Сначала поесть, – оживился Алексей, усаживаясь в постели. Боже, насколько ему было лучше!
Прерывистый, ритмичный топот маленьких лапок раздался из-за койки. Джой, тяжело дыша, прихрамывая, появилась в поле зрения. Она тихонько тявкнула. Я рассмеялась, а что еще оставалось делать?
– Ах ты, жизнерадостный маленький спаниель!
Я подхватила собаку и устроила на коленях у Алексея, после чего присела рядом.
Многие часы мы с ним проводили вместе – он в кровати, я рядом с нею. Но сегодня Алексей наконец встанет с нормальным самочувствием, не живя взаймы.
Мы с Зашем – как наименее пострадавшие – помогли Алексею и Дочкину выйти наружу, повинуясь указаниям мага. Все мы, насколько получилось, отмыли руки в ручье. Обогнули дом. Там, вдоль задней стены, тянулся резной стол. Перед нами расстилался прелестный вид на небольшое пастбище, огороженное низким забором. Несколько коз щипали траву, две лошади бродили у ручья, а вокруг курятника кудахтали куры.
Поодаль виднелись еще загоны и огород. Дочкин сел за стол и указал на жестяное ведро у изгороди.
– Заш, вы не могли бы…
– Ни слова больше. – Заш подхватил ведро и зашагал к пастбищу.
Меньше чем через четверть часа мы жевали свежую морковь и помидоры. Перед нами стояли полные миски ягод, залитых молоком. Я готова была разрыдаться от такой простой роскоши. Джой позаботилась о собственном пропитании, поймав белку.
Я старалась не смотреть на Дочкина во время еды. Он с трудом проглотил кусочек моркови и бросил корнеплод в миску с молоком. Возможно, заклинание сработало не так хорошо, как хотелось бы.
– Вы давно здесь живете? – спросила я у Дочкина, наслаждаясь вкусом брусники.
– По крайней мере дольше, чем живете вы. – Его длинные усы скрывали улыбку, как у папы. Я умела распознавать настроение по морщинкам вокруг глаз.
– И никто никогда вас не обнаруживал?
– Без заклинания определения местоположения, как то, что использовали вы, чтобы попасть сюда, дом найти невозможно. Половину своей жизни здесь я потратил на создание заклинаний, стирающих любые следы.
– У Юровского были карманные часы, которые вели к заклинаниям. Даже это не помогло бы ему?
– Даже это. – Напряжение покинуло меня, мышцы и кости словно размягчились, локти легли на столешницу.
– Чудесное место для изучения мастерства заклинаний.
И для жизни.
– Вам никогда не бывает одиноко?
– Здесь неподалеку деревня, всего в нескольких часах ходьбы. Я бываю там по меньшей мере дважды в месяц. – Он развел руками, показывая на окружающий пейзаж. – Мир, покой и безопасность – это хорошо. Но общность и взаимоотношения – то, что действительно наполняет жизнь человека. Конечно, в деревне я пользуюсь вымышленным именем, но люди там хорошие. Я помогаю им, чем только могу. – Он бросил часть морковки Джой, та понюхала ее и с отвращением отвернулась. – Скажите мне, великая княжна… к чему столько вопросов?
Я перевела взгляд на Алексея. Он знал мои стремления и мечты. Но значит ли, что я буду ближе к их осуществлению, если поделюсь с Дочкиным? Я ковыряла оставшиеся в миске ягоды.
– Я всегда… всегда хотела стать мастером заклинаний. И такая жизнь – учиться, заниматься землей, служить людям – походит на мечты для всей нашей семьи, о которых рассказывал папа. Не могу не думать о том, как ему здесь понравилось бы.
Алексей печально кивнул, отставляя в сторону уже вторую порцию ягод с молоком.
– Ему понравилось бы, но он не остался бы. Не с нынешними волнениями.
– Пожалуйста, объясните.
Дочкин сложил руки на столе перед собой.
Алексей поднял голову.
– Я хочу попросить вас о помощи, мастер заклинаний. Вы исцелили меня, что подтверждает вашу преданность. Но согласитесь ли вы служить мне?
Дочкин заинтересованно спросил:
– Каким образом, царевич мой?
– Мне хотелось бы встретиться с Белой армией. Они привлекают на службу мастеров заклинаний в надежде на их помощь. Вы знаете многих мастеров по всей стране. Вы самый могущественный из них. Приглашаю вас вступить в борьбу. Хоть я и не ваш царь, но по-прежнему солдат своего народа. И я знаю, что вы тоже.
У меня не получалось прочесть мысли Дочкина по выражению лица. Но гораздо больше мне хотелось понять Алексея. Он готов вернуться на передовую. Помочь своим однополчанам и своей стране единственным возможным теперь способом. Пойти задуманным путем.
Я не была создана для подобного. Сама мысль о том, чтобы вернуться к борьбе и покинуть это место, вызывала у меня желание спрятаться под кровать.
– Я много лет ждал, когда вы войдете в мой дом, – заметил Дочкин. – И понимал: как только вы придете, настанет пора уйти мне.
– Так… вы присоединитесь ко мне?
– В вашем распоряжении.
– Нет, по моей просьбе. Я не стану приказывать вам оставить свою жизнь и следовать за мной.
– Вот почему я присоединюсь к вам, юный царь.
– Алексей.
Глаза Дочкина блеснули.
– Алексей.
Они пожали друг другу руки и обменялись улыбками. Я видела, как возникает связь между старым мастером заклинаний и юным мальчиком, который не позволил болезни заставить себя отказаться от мечтаний и долга.

⁂

Мы смогли вернуться в дом, чтобы забрать толстые одеяла и раскинуть их на траве. Дочкин достал из шкафа крестьянскую рубаху со штанами для Юровского, а Заш занялся перевязкой ран комиссара. Я с нетерпением ждала момента, когда мы избавимся от него. Казалось несправедливым, что он сможет начать новую жизнь. Ведь я еще не уверена, что буду делать с собственной судьбой.
– Берите одеяла и выходите, – скомандовал Дочкин.
Мы с Алексеем вышли обратно на свет. Я все еще беспокоилась, глядя, с какой легкостью он движется. Слишком долго я видела брата прикованным к постели. Все это могло повториться в любую минуту – после единственной поездки или несчастного случая. Но мне стоит позволить ему жить, рисковать и страдать.
Потому что мы все рискуем не справиться с происходящим. Боль может поразить любого в одно мгновение. Но даже то, что по Алексею неприятности ударят сильнее и стремительнее, не пугало его.
Мы расстелили одеяла на траве и предались отдыху. Настоящему отдыху. Дочкин не пускал нас обратно в дом, пока мы не поваляемся, и я была только рада подчиниться, лежа бок о бок со здоровым братом и греясь на солнышке. Нам не позволяли такой малости все то время, что мы жили в Ипатьевском доме или даже в Тобольске.
Облака плыли мимо. Время шло. Я не считала ни то, ни другое. Просто наблюдала. Заш и Дочкин работали в доме. Мне даже не хотелось представлять, чем они занимаются и о чем беседуют.
Алексей приподнялся на локтях.
– Настя?
– М-м-м? – сонно откликнулась я.
– Чем ты  хочешь заняться, сестра?
Я распахнула глаза.
– Конечно, хочу остаться с тобой.
Алексей покачал головой.
– Это твой перекресток. Здесь ты можешь ступить на собственный путь. Не привязывай себя ко мне.
Я встряхнулась и уселась, скрестив ноги.
Привязь. Как заклинание, которое Юровский применил к Зашу, – то самое, что разъедало его изнутри по мере удаления от комиссара.
– Ты не на поводке. Я охотно пойду с тобой.
Алексей сурово нахмурился.
– Ты понимаешь, о чем я.
Я ухватилась за ветку, скрытую моим одеялом.
– Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что я хочу научиться владеть заклинаниями.
– Попроси Дочкина научить тебя. Кто справится с этим лучше?
Я пожала плечами.
– У него другая миссия… юный царь.
На нас упала тень. Я обернулась к Дочкину. Его покрытое морщинами лицо дышало теплом.
– Нет большей радости, чем передать свою страсть нетерпеливому ученику.
Я судорожно сглотнула. Дочкин присел рядом. Недалеко виднелся Заш, толкавший тачку, наполненную грязными тряпками. Он вывалил содержимое в кучу, чтобы позже сжечь. Казалось, солдат далеко отсюда. Мне хотелось, чтобы он принял участие в нашей беседе. Поэтому, стоило ему повернуться в нашу сторону, я мотнула головой, приглашая посидеть с нами.
– Я стар, великая княжна Анастасия, – продолжал Дочкин. – И присоединюсь к вашему брату в борьбе. Придет время, когда только вы сможете создавать заклинания, которые в случае необходимости исцелят царевича.
Как будто он проникся моими надеждами и теперь высказывал их с полнейшим пониманием.
– Вы научите меня? – выдохнула я.
– Для меня это большая честь.
Заш подошел и осторожно опустился напротив. Алексей слегка сдвинулся в сторону.
– Что будет со всем этим? – спросила я. – С вашим домом? С созданием новых заклинаний?
– С животными? – добавил Заш. – Кто позаботится о них, когда вы уйдете, мастер заклинаний? – когда он смотрел на пастбище, в его лице отражалась тоска.
– Если царевич позволит мне дать вам совет…
Дочкин повернулся к Алексею, и тот ободряюще кивнул.
– Эта война вряд ли закончится через неделю. Поэтому стоит подготовиться к долгому пути. Полагаю, нам потребуется некая база для сбора магии, где смогут отлежаться раненые мастера заклинаний, пострадавшие белые солдаты. Безопасное место.
Алексей кивнул, мрачно, но решительно.
– Вы имеете в виду, здесь.
– Да. Если найдутся желающие остаться и позаботиться о доме.
Возможность проплыла передо мной, подобно тому, как скользили в миске с молоком ягоды. Я могу остаться здесь. Я могу остаться .
– Я не оставлю брата.
– Ты и не оставляешь, Настя. Ты позволяешь мне уйти. – Алексей подергал выбившуюся из одежды нитку. – Ты грозная, но для битвы не создана. Ни твои таланты, ни увлечения для войны не годятся. Они для другого. Для исцеления. Для возрождения духа надежды.
Мой младший брат наставлял меня – не приказывал, а вел к решению, и хотел, чтобы я сама выбрала свой путь.
– Но чем я буду здесь заниматься? – казалось почти кощунством позволить себе мечтать о прогулке по лесу и сборе ягод или садоводстве, как я когда-то делала с папой. Именно о такой жизни он мечтал для нас, когда ссылка закончится. Казалось неправильным брать все это себе.
– Вы могли бы управлять этим убежищем, – предложил Дочкин.
Я окинула взглядом коз на пастбище, сад и представила себе ухоженный дом.
– Думаю, у Заша получится лучше.
– Сестренка, ты еще не поняла, – улыбнулся Алексей. – Заш работает руками. Ты  работаешь головой.
Я понимала, что он пытается сказать. Овладение заклинаниями.
– Как же мне учиться магии, если Дочкин уедет?
– Сначала по моим дневникам, – сказал магистр. – А потом мы будем приходить. У меня целая сумка заклинаний поиска, которые вернут нас в дом, как только понадобится. Если Алексею потребуется исцеляющее заклинание или мне будет нужно пополнить запасы. Только от вас зависит, как быстро вы отыщете заклинания, исцеляющие раны. И тогда Алексей сможет продолжить служение России. Вы должны принять это наследие.
Наследие жизни и надежды.
На этот раз следовало сделать выбор. Выбор, который определит мое будущее. И пусть Алексей решит за себя.
Мы получили новую жизнь – свободную от тронов и корон, от охотников, большевиков и ссыльных.
Наконец-то мы свободны и можем дышать полной грудью.
Тот же трепет, что вспыхнул в моем сердце, отразился и в глазах Алексея.
– Сделай это, Настя.
Я осмелилась представить себе жизнь не великой княжной Анастасией Николаевной Романовой, а Настей. Русской девушкой, в жилах которой струится царская кровь. Учеником мастера заклинаний, помогающей своему народу голосом, кровью и магией.

– Конечно, я согласна.
Мне дарят мечты – возможность помочь брату, стране и моему собственному сердцу. Я наконец-то собиралась научиться мастерству заклинаний под руководством самого могущественного мага России.
Но я не хочу заниматься всем этим в одиночестве. Пока Дочкин и Алексей хлопали друг друга по спине и продолжали обсуждать будущее, я краем глаза наблюдала за Зашем. Никто не предложил будущего ему. Никто не пригласил его сделать выбор: остаться или уехать.
Возможно… это зависит от меня.

40

– Первый шаг к овладению заклинаниями –   это магические чернила. – Дочкин протянул мне банку с пробкой.
Я осторожно взяла ее – первый урок в начале нового дня в доме Дочкина. Меня поражало то, насколько ночной сон освежил мой разум. Отдых утихомирил бурные эмоции предыдущего дня, подарил нашим душам каплю исцеления, и мы пробудились отдохнувшими и жизнерадостными.
В доме Дочкина убрались не до конца – на деревянном полу по-прежнему оставалось пятно крови, но почти все следы вчерашней драки были стерты.
Юровский все еще спал, прислонившись к стене в темном углу. Дочкин наложил на него сонное заклятие, чтобы он не проснулся, пока его не доставят в выбранную деревню. Теперь, в крестьянской одежде, Юровский выглядел менее мрачным и зловещим.
Я сконцентрировалась на банке с чернилами в своих руках.
– Я постоянно искала рецепт, как их изготовить. – От одной мысли, что я наконец-то получу ответ, пульс участился.
– Этот секрет мастера заклинаний раскрывают только своим ученикам, – Дочкин похлопал по банке в моих руках. – Вы можете создать чернила только  после того, как мастер заклинаний одарит вас своими собственными чернилами. Это гарантия того, что магия передается правильному человеку. У вас была моя матрешка, но эти чернила – мой первый подарок вам, великая княжна.
Я вытаращила глаза.
– Вот почему ничего подобного не пишут в книгах заклинаний.
Дочкин кивнул.
– И пожалуйста, маг Дочкин, зовите меня Настей. Я больше не ваша царевна. Я ваша ученица.
Он шлепнул на кухонный стол стопку из трех черных тетрадей, похожих на папины дневники.
– Начнем с этого. Теперь, когда у вас есть основа чернил, вы можете прочитать, как они работают и соединяются с силой мага. Составьте список вопросов к моему возвращению. Как только вы освоите эти записи, я дам следующий набор.
Мне оставалось только молча кивнуть.
– Я почти готов! – Алексей вошел в кухню в обычной одежде. Его лицо после отдыха и целительных заклинаний светилось здоровьем.
Внутри все сжалось, и я чуть не выронила чернила. Они так скоро уезжают. Сегодня. Я не была готова прощаться.
– Какой хмурый взгляд, сестра! – Алексей протянул руки. – Неужели моя обычная одежда выглядит так ужасно?
Я прекратила хмуриться, хотя и не думала, что лицо мое сильно изменилось.
– Боюсь, ты слишком красив, чтобы выглядеть заурядно. – Я с трудом вздохнула. – Трудно сказать «до свидания».
Он взял мои руки в свои, и только сейчас я поняла, что он почти сравнялся со мной ростом.
– Узы наших сердец…
Мои глаза горели.
– …охватывают километры, память и время.
– Мы скоро вернемся, чтобы Дочкин продолжил тебя учить. И я уверен, что попаду в передрягу, и заклинание мне понадобится гораздо раньше, чем мы думаем.
Дочкин загрузил банки и бутылки с заклинаниями в заплечный мешок.
– Их достаточно, чтобы поддержать вас до нашего возвращения, царевич.
Он все еще не мог отказаться от официальных титулов – придется поработать над этим, прежде чем они доберутся до деревни.
Мое внимание привлекло какое-то движение за дверью. Заш опустился на колени у маленького ручейка в отдалении. Со вчерашнего нашего разговора он практически не произнес ни слова. Каждый миг отдавал уборке, уходу за скотиной, подготовке повозки, в которой уедут Алексей, Дочкин и Юровский.
Он был единственной ниточкой, выбивающейся из полотна моей новой судьбы.
Я собиралась поговорить с ним еще вчера, после того, как все закончилось. Но обсуждения, усталость и чувства, отягощавшие нас всех, не позволили мне пересечь выставленную между нами границу. Сейчас… Приходилось просто тянуть время. Почему я так колебалась, хотя в глубине души лелеяла надежду?
Алексей сжал мою руку.
– Иди к нему, сестра.
– Я переживаю, – прошептала я.
Он усмехнулся.
– Это хороший знак.
Я игриво толкнула его локтем и повиновалась, но не раньше, чем услышала от него последние слова.
– Его будущее в твоих руках, Настя, а не в моих.
Я обнаружила Заша в саду у ручья. Он сел на колени возле груды камней и принялся скручивать две палки в крест. Его руки работали осторожно, сплетая воспоминания и печали толстой веревкой.
Я опустилась в траву рядом с ним на колени.
– Мне очень жаль Вайру.
Его руки замерли.
– Она знала, чем рискует.
Я удерживала бечевку на месте, пока он завязывал узел.
– Все равно мне очень жаль.
– Много раз я боялся за ее жизнь, и теперь словно уже пережил этот миг. В сотни раз сильнее. Она пыталась подготовить меня. Каждый раз, когда я уходил из дома, бабушка заставляла меня прощаться, словно в последний раз.
Заш держал крест на коленях и смотрел на него.
– Я думаю, она гордилась бы нами.
Он кивнул.
– Я боялся, что, как только она покинет этот мир, почувствую себя опустошенным. Одиноким.
– Ты… не один.
Он воткнул крест в траву среди цветов. Мы зачерпывали землю вокруг, сделав в основании небольшую насыпь, чтобы удержать его в вертикальном положении. Так должны были похоронить мою семью. Возможно, когда-нибудь я смогу устроить им достойные похороны.
– Если со мной или Алексеем что-нибудь случится… ты проследишь, чтобы нас похоронили вместе с семьей? – Мой вопрос прозвучал после долгого молчания, но Заш, казалось, понял, почему я его задаю.
– Конечно. – Он сложил камни вокруг основания креста. Я не стремилась помочь ему, позволяя закончить самому.
Пока мы сидели перед крестом, всплыли воспоминания о том, как папа множество раз читал нам священные книги и вел в молитве. Воспоминания о надежде и жизни, которые он привил нам.
Заш помог мне подняться на ноги и отряхнуть одежду. Мы стояли в саду вместе – напоминание о днях в Ипатьеве, но с новой свободой, ознаменовавшей будущее.
Что же будет делать Заш? Вернется в Екатеринбург? Отправится на поиски своего племени? Алексей сказал, что его судьба в его руках. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным, мечтала, чтобы Заш тоже ощутил свободу выбора. Поэтому задала тот же вопрос, что и Алексей.
– Чего ты хочешь, Заш?
Он долго молчал.
– Я хочу искренне, верно любить.
Это было совсем не то, что я ожидала услышать.
– Всю жизнь мною двигали преданность и забота о людях, которых я любил. О других пастухах, о Вайре. Меня учили, что нет ничего важнее такой заботы. Но твоя семья показала мне совсем другое. Ты усердно заботишься о тех, кого любишь, – ты сделаешь для них все, что угодно. Но не только. Ты любила своих врагов. Своих друзей. Вы с семьей любили большевиков в достаточной мере, чтобы пожертвовать возможностью бежать.
Чем дольше он говорил, тем сильнее сжималось мое горло. Я никогда не чувствовала, что умею любить, но папа определенно умел. И он был для нас примером. Мы все хотели любить так, как он.
– Когда я наконец раскрылся для такой любви, то понял, что забочусь о тебе. Об Алексее. И это меня изменило. Я… теперь я думаю, что стал лучше. Лучше в душе.
Его открытость позволила раскрыться и мне.
– Мне нравится, что ты такой, Заш. Как и Алексею, и Дочкину, причем настолько, что они хотят оставить тебя здесь. Чтобы ты работал руками так же, как и в своем племени. И… тоже этого хочу.
– Ты этого хочешь, Настя?
Согласиться – значит разделить с ним потаенную, запутанную, жесткую часть себя. Я хотела сказать «да». Прокричать  «да».
– В одиночку у меня ничего не выйдет. Ты останешься? Поможешь мне?
Это был легкий путь. Трусливый выход. Приглашать его ради его же блага… помогать мне… вместо того чтобы сказать, что хочу его  присутствия.
И все же, казалось, ему этого было достаточно.
– Конечно, я останусь. Разумеется, помогу. – В голосе уже не осталось открытости. В том моя вина.
Что я могла сказать? Как объяснить ему, что чувствовала? Даже я сама этого не понимала. Несколько раз пыталась заговорить и вновь закрывала рот. Но он сменил тему, прежде чем я успела сказать хоть что-то еще.
– Спасибо, что не применила к себе заклинание памяти. Не думаю, что ради меня ты отказалась от этой мысли.
– Ради Алексея, – откликнулась я, и он кивнул. – И ради папы тоже. И ради себя самой . – Я обхватила его мозолистую руку своей. – Но да, и ради тебя тоже, Заш.
Он поднял голову.
– Как я могла оставить тебя наедине со всеми этими воспоминаниями! Я… я рядом.
У него перехватило дыхание. Но пока я не смела надеяться.
– Я тоже здесь ради тебя, Настя. Я много знаю о борьбе, в которой живут мастера заклинаний. Для меня было бы честью служить Алексею, Дочкину и тебе… в любом качестве, которое тебе необходимо. Как я и должен был сделать с самого начала.
– Все, что мне от тебя нужно, – это ты сам.
Вот. Я сказала. Слова прорвались сквозь мою нерешительность, как скачущая лошадь перелетает через забор.
– Я хочу, чтобы рядом был именно ты… Ты, какой есть, Заш.
Мой сердечный друг выглядел ошеломленным. Словно застыл во времени.
– Ты имеешь в виду…
– Как-то ты говорил, что любишь лысых бывших княжон, – усмехнулась я. – Но, боюсь, мне знакома лишь одна. Она хочет жить, побеждать и учиться мастерству заклинаний вместе с тобой . Она спрашивает, нужна ли тебе.
Он легко коснулся моего лица, проведя пальцем по скуле.
– Она уверена, что ей нужен я ? Может ли она заставить себя доверять мне?
Доверять Зашу значит верить, что еще есть надежда – на человечество, на мое будущее. Это пугало. Мне хотелось верить, но все еще не удавалось вернуться назад, к тому времени, когда надежда несла меня в своих теплых волнах. Мы спасли Алексея, но Юровский оставался на свободе. Папа надеялся освободиться и выжить, но его застрелили. Я надеялась на дружбу с Зашем, а он предал меня.
Но потом он раскаялся. Попросил прощения, и я решилась забыть о своей боли и довериться ему. Отчасти от отчаяния, а отчасти потому, что не сумела полностью отказаться от надежды. Папа никогда этого не делал – даже в самые худшие времена.
– Да. Всем моим разбитым сердцем Романовых. – Я всматривалась в лицо Заша, когда он притянул меня ближе. В его глазах отражалась те же осторожность и страх, что и у меня. Но и та же надежда. И эта нить нас связала.
Он переплел свои пальцы с моими и наклонился вперед, прошептав:
– Все хорошо?
Я глубоко вздохнула, заставляя себя обдумать вопрос.
Я еще не была в порядке и знала, что Заш тоже.
Но происходящее теперь – новые мы – было шагом к этому.
– Да.
Нежно, мягко он поцеловал меня. Его свободная рука крепко удерживала меня, и я знала, что этого – по крайней мере, этого мгновения – у меня не отнять. Оно принадлежит нам целиком. Независимо от будущего. Независимо от прошлого.
Мы вернулись в дом, к Алексею и Дочкину, где нам предстояло поддерживать друг друга в новых делах. Даже не новая миссия… новый образ жизни. За сохранение прежнего существования мы более не боролись. Вместо этого все отправились вперед, в новую жизнь. Жизнь в истерзанной войной стране. Жизнь под властью Советов, которые, возможно, будут свергнуты, а может, и нет.
Но мы были вместе. Обновленные. И наконец, были готовы к этому.
Когда пересекли лужайку, Заш протянул мне руку.
Я долго смотрела на его ладонь, видя не только мозоли, силу, землю в линиях, но и все обещания, которые он давал. Исцеление. Прощение. Общую судьбу. Обещание идти по жизни с кем-то, кто знал мое обагренное кровью прошлое. Руку, готовую прикоснуться к коже Романовой и ощутить только радость.
Поэтому я позволила Зашу взять меня за руку. Нет, я дала  ему свою ладонь. Охотно. С надеждой. И не собиралась никогда отпускать его.

Примечания автора

Ух! Мы сделали это!   Я знаю, что эта книга кардинально отличается от фильма, который мы все любим и цитируем, поэтому хочу поблагодарить вас прежде всего за то, что позволили мне взять вас в новое путешествие по реальным путям истории.
Работая над этой рукописью, я могла заниматься ею только пару часов подряд. Слишком тяжелой оказалась истинная история для моей души! По мере изучения глубины характера семьи Романовых, их доброты и истинной заботы о народе я все больше радовалась: мне удавалось раскрыть их судьбы на достойном уровне. Еще большую благодарность я испытываю за то, что могу поделиться ею с вами.
Мне хотелось рассказать о судьбе Анастасии – правдивую, историческую версию о том, что она перенесла к закату династии, а затем вымышленную историю о том, как, на мой взгляд, она могла бы жить после той ужасной ночи с 16 на 17 июля 1918 года. Я знала, что она воспитывалась заботливым отцом, росла в преданной семье, а потому, думаю, княжна умела бы прощать. Озорной характер и стремление к радости в конце концов победили бы. Ее действительно прозвали Швыбзик, и да, она действительно все время шутила и разыгрывала глупые спектакли.
Часть моего детства прошла на Аляске, где я изучала русский язык. Сколько себя помню, всегда общалась с русскими. Позже несколько раз путешествовала по России. И всегда надеялась, что появится шанс написать книгу, в которой смогу отдать должное русской истории и людям, живущим там, которых я полюбила.
Итак, давайте перейдем к фактам и вымыслу.

Что правда 

Эта книга основана на таком количестве исследований – особенно ее первая часть, – что мне никогда не удастся перечислить все факты, являющиеся исторической правдой. Коснусь лишь нескольких:

Семью Романовых перевезли в ссылку из Тобольска в Екатеринбург, и это было чрезвычайно трудное время. Но они черпали силу в своей вере и крепких семейных отношениях. Приказ об их расстреле отдал Юровский, и суда над ними не было.

Почти девяносто лет люди подозревали, что Анастасия и Алексей могли выжить. В 2007 году их тела были обнаружены в отдельной могиле рядом с остальными членами семьи. Мне нравится думать, что Настя и Алексей пережили новые приключения и в конце концов были похоронены вместе со своей семьей, как и обещал им Заш.
Попытка офицера Белой армии вызволить Романовых действительно имела место, но многие историки подозревают, что таким образом большевики попытались поймать Романовых при побеге. Бывший царь Николай действительно отказался от плана по спасению ради безопасности солдат-пленителей.

Иван Скороходов существовал. Они с Марией испытывали влечение друг к другу. Но мы не знаем, что с ним случилось. Его застали с Марией. Кто-то предполагает, что его могли отправить в тюрьму. Другие подозревают, что его расстреляли. Ответа на этот вопрос нет. Но в каком-то смысле меня утешает то, что Мария действительно имела источник радости во время изгнания.

Распутин тоже реальная личность, он сыграл огромную роль – хотя и непреднамеренно – в русской революции. Его отношения с царицей и семьей Романовых до сих пор анализируются историками. К сожалению, склонность Романовых к постоянной секретности обернулась медвежьей услугой.

Яков Юровский был часовщиком и комиссаром большевиков в период казни Романовых. Хоть его и не было в Тобольске (с моей стороны это вольное допущение), но после эпизода с Марией и Иваном он заменил коменданта Авдеева. Юровский прожил еще несколько лет после смерти Романовых и был верен Советскому Союзу.
Ну и напоследок: Джой – спаниель – действительно существовала и пережила казнь своих хозяев.

Допущенные неточности 

Заш – вымышленный персонаж. Но смятение в его большевистских устремлениях показывает тот путь, что прошли многие из надзирателей-большевиков. Семья Романовых дружила с таким количеством людей, что дежурных охранников меняли вновь и вновь, лишь бы ссыльные не вызвали сочувствия в их сердцах. (И да, они действительно сделали Романовым качели.) Хотя Заш – творение моего воображения, полукочевники, населяющие Сибирь, – нет. Дети Романовых, встречая одетых в оленьи шкуры жителей народов Крайнего Севера, находили это интригующим. Они не слишком хорошо знали о многочисленных народностях, населявших Россию. Им всегда хотелось глубоко изучить свой народ, и я попыталась запечатлеть это желание через предысторию Заша и развитие его отношений с Настей.
Василий Дочкин на самом деле – Василий Звездочкин, но фамилия была слишком труднопроизносимой, чтобы попасть в книгу, поэтому я ее сократила. (Не благодарите). Он первый придумал матрешку, и это все, что о нем известно. Насколько я в курсе, он не имел ни малейшего отношения к династии Романовых и не жил в старой лесной хижине. Мне нравится думать, что он мог где-нибудь спрятаться и творить заклинания для спасения своего царя и страны. Меня увлекла идея рассказать его историю, тесно связанную с магией Романовых.
Сестры Романовы обрили головы не из-за вшей, а из-за перенесенной годом ранее кори. Я поработала с этими датами и соединила два события.
Если вы хотите самостоятельно исследовать историю последней царской династии, я рекомендую прочитать любую книгу о семье Романовых, написанную Хелен Раппапорт. Большую часть времени я проводила, перелистывая страницы «Сестры Романовы» и «Последние дни Романовых». 

Вопросы для обсуждения

1. В этой книге Настя проводит много времени, сопротивляясь желанию простить. Что вы понимаете под прощением?
2. Заш стал большевиком, чтобы помочь защитить свою бабушку (Вайру). Как далеко вы готовы зайти, чтобы защитить тех, кого любите? А что вы думаете о его решении примкнуть к большевикам?
3. Настя пытается понять, почему Заш думает и поступает так, а не иначе. Считаете ли вы, что важно стремиться понять противоположную точку зрения? Как вы к этому относитесь?
4. У Заша был момент, когда он думал, что лучше покончить с собой, чем жить после содеянного. Как думаете, что это даст? Считаете это верным решением? Почему?
5. Настя имела возможность стереть свои воспоминания и боль. Вы когда-нибудь мечтали сделать это? Если да, то почему? Каковы могли бы быть последствия?
6. Почему, на ваш взгляд, Настя в конце концов отказалась от использования заклинания памяти?
7. В конце книги война все еще бушует. Никто не знает, когда она закончится, кто победит, но они могут жить. Вы когда-нибудь боролись с собой, стремясь сосредоточиться на повседневной жизни, в то время как в глобальном смысле вокруг вас было много нерешенных проблем?
8. Семья Романовых обладала высокими моральными ценностями, и это отразилось на их способности надеяться и прощать. Какие ценности вы можете определить и как, по вашему мнению, они влияют на семью?

Благодарности

Ни одна история не написана – или не прожита –   в одиночку. Мое писательское путешествие наполнено душевными друзьями и сторонниками, которые помогали и подбадривали меня. Вот только некоторые (из тысяч) благодарностей, которые я хотела бы лично выражать каждый день моей жизни: всегда на первом месте тот, кто спасает меня ежедневно и задает цель моей жизни и писательству: Иисус. Я испытала силу твоей надежды и прощения. Жизнь, творчество, дыхание… это ничто без тебя. Благодарю за то, что одарил меня способностью рассказывать.

Мистер Ниндзя: моя единственная любовь. Мой товарищ по приключениям. Тот, кто всегда поощряет меня рассказывать истории и приглашает меня на ужин, чтобы отпраздновать каждую веху, будь то завершение черновика или редактирование. Благодарность моя никогда не будет достаточной.

Мой агент Стив Лауб: ты мой герой. Правда.
Спасибо фантастической издательской команде: Аманде Бостик: за то, что отвечала на мои постоянные вопросы и ловила такси, как босс в Нью-Йорке, чтобы мы могли добраться до BookCon. Бекки Мондс: за то, что поддерживала меня в здравом уме и воодушевляла, пока я старалась не сорвать сроки из-за утренней тошноты, и за всю твою страсть к истории и Романовым.
Кристен Ингебретсон и Джеффу Миллеру: за умопомрачительные обложки. Я теряю дар речи каждый раз, когда смотрю на них. Джули Шварцбург и Джоди Хьюджес: за то, что помогли сделать эту историю безупречной. Полу, Эллисон, Мэтту, Саванне и остальной команде TN: за весь маркетинг, мозговой штурм и поддержку с презентацией моих книг.

Моему папе: за то, что он взял меня в первую поездку в Россию, научил путешествовать, а затем подбадривал в течение многих последующих поездок. Моей милой маме: за то, что она радуется каждому маленькому шагу, который я делаю в издательском путешествии. Мелани – за то, что звонила мне перед каждым нервным книжным событием. Бинск – спасибо за чтение моих ранних черновиков, Лайзе – за то, что дарила мои книги незнакомым людям. Я люблю вас всем сердцем.

Моим сестрам YA: Мэри Вебер: вы плачете вместе со мной и радуетесь вместе со мной, и я действительно не знаю, как прошла бы этот путь без наших разговоров. Саре Элле: за то, что вложила эту идею в мою голову еще в ACFW… и поддержала, когда я сказала тебе, что собираюсь написать роман. Ты моя любимая сказочная принцесса.

Эшли Таунсенд: ты даже не представляешь, как ценны все наши приключения 2018 года, баббл-чай, silent discos и спонтанные поездки в Диснейленд… ты чутко разделяла каждое мое новое открытие в этом писательском приключении. Я благодарю за тебя Бога. Карен Болл: ты всегда слышишь мое сердце и веришь в путешествие в каждой истории, которую я пишу.

Мои бета-читатели, Эшли и Розали: спасибо за то, что прочитали эту книгу в столь сжатые сроки, даже находясь в больнице, и дали мне самые полезные отзывы. Спасибо Кэти Грейс, Трише Мингеринк, Стефани Уорнер, Линдси Франклин, С. Д. Гримм, Эмили Хендрикс и всем другим моим дорогим друзьям-писателям, которые, кажется, живут и дышат ради меня.

Моей семье в России: за многочисленные визиты, уроки русского языка, борщ  и пельмени , часы общения. Я благодарю Бога каждый раз, когда думаю о вас. Вы – постоянная радость и родня навечно. Спасибо за поездку в Санкт-Петербург и экскурсию по Александровскому дворцу. Я никогда не забуду, как стояла там, где Анастасия, и делала заметки, чтобы рассказать ее историю.

Моим Ниндзя: за то, что присылали мне «Орео», даже когда я не просила, пытаясь уложиться в дедлайн. Спасибо за ваше постоянное волнение и поддержку. (Скрытая подсказка Ниндзя: иногда нужно смотреть назад, чтобы двигаться вперед). Митчтамам: моему писательскому сообществу и воинам слова навсегда . Спасибо вам, OYANers, Enclave Authors, Biola family и CCH students за то, что вы со мной. И спасибо вам, семья Брандес, за то, что всегда с пониманием относитесь, если дедлайн выпадает на праздники.
И конечно же, каждому читателю и поклоннику, который дает моим книгам шанс, который посылает мне фан-арт, фан-почту, фан-украшения, все фан-вещи… Я думаю, ваша цель, должно быть, состоит в том, чтобы постоянно держать меня в слезах, и у вас это получается. И всем удивительным читателям Instagram / booksstagram, которые приносят мне радость и поддержку каждый божий день. Вы все так дороги мне – независимо от того, нравятся ли вам мои книги или нет.;-)
Узы наших сердец…